— Пожалуйста, отвечайте односложно: только «да» или «нет», — ровным голосом охладил ее профессор.
— Вы готовы в случае необходимости пройти повторную проверку на полиграфе?
— Нет, хватит! С меня достаточно и этого!
— Отвечайте односложно: «да» или «нет», — все тем же ровным голосом, как будто говорил робот, увещевал ее очкарик. — Вы готовы в случае необходимости пройти повторную проверку на полиграфе?
— Да, — выдохнула Гали.
— Спасибо. Через некоторое время мы снимем с вас датчики, и вы будете свободны.
«Черт меня дернул ввязаться во все эти заморочки», — думала Гали. Руки у нее заметно дрожали. Ничего себе, дожила.
Впрочем, ничего хорошего от этого яйцеголового профессора она и не ждала. Да, скорее всего, она провалилась. Может, ее спасет чудо, или ее ангел-хранитель, который столько раз выручал Гали из всевозможных переделок. Хотя, конечно, надежд на всю эту мистику немного.
Как ни странно, больше всего она напряглась, отвечая на дурацкий вопрос о парашюте. Всю жизнь ей хотелось испытать себя, вернее, — ощутить запредельное состояние души и тела. Страх падения на землю с высоты птичьего полета, погружение в океан на двадцать — тридцать метров, обследование затонувшего судна, неожиданная встреча с акулой или еще каким-нибудь морским чудовищем… Гали всегда завидовала спелеологам, диггерам, альпинистам и всем тем, кто по долгу своей профессии постоянно имел дело с риском, опасностью.
Конечно, предполагалось, что после испытания на детекторе лжи она останется жива и здорова, будет готова к новым жизненным испытаниям.
Многие не понимали ее. По представлениям большинства людей, все эти устремления к опасности должны естественно затухнуть годам к тридцати — тридцати пяти. Дальше наступает размеренная жизнь, полная комфорта и созерцания.
…Гали очнулась от своих мыслей. Ассистентка профессора аккуратно, стараясь не прикасаться к телу, снимала с груди мадам Легаре датчики дыхания.
— Все, вы свободны, — сказала она. — Спасибо за сотрудничество. Ваше волнение легко объяснимо и вполне нам понятно. Результаты мы сообщим вашему куратору.
Пройдя по коридору, Гали стала спускаться по уже знакомой ей лестнице и посмотрела на часы. Надо же, прошло всего сорок минут с того момента, когда она вошла в лабораторию. А ей показалось, что ее пытали не менее полутора часов.
Моше стоял возле машины и разговаривал с каким-то человеком, очевидно, охранником. Заметив Гали, он поспешил к ней навстречу:
— Ну, как вы?
— Отвратительно, — Гали не сочла необходимым лгать. — Даже на приеме у гинеколога-мужчины чувствуешь себя лучше, лежа перед ним в кресле. Там он проникает в самую потаенную и чувствительную часть твоего тела. Здесь же копошились в моей черепной коробке. Бр-р-р. Ощущение, уверяю вас, не из самых приятных. Ладно. Дела делами, но мне нужно возвращаться в Париж. Мне трудно будет объяснить мое длительное отсутствие.
— Объяснить кому? — приподнял бровь Моше.
— Человеку, который меня там ждет. Надеюсь, вы не предполагаете, что у такой женщины, как я, не может быть никакой личной жизни?
Гали вдруг действительно мучительно захотелось в Париж. И слова о далеком возлюбленном вдруг показались ей почти правдой.
Моше кивнул:
— Да, да, конечно. Сейчас водитель, — он поманил пальцем человека, с которым за минуту до этого разговаривал, — отвезет вас в гостиницу, или куда вы скажете. Я остаюсь здесь. Часа через два, с учетом срочности, результаты будут готовы, и я готов снова с вами встретиться.
* * *
Вердикт, который вынес «яйцеголовый», гласил: «Виновна, в связи и в выполнении заданий органов КГБ против Израиля. Доверять, тем более, — безоговорочно верить мадам Легаре нельзя».
Моше, сообщая Гали о заключении экспертов, выглядел расстроенным.
Его можно было понять, как оперработник он почувствовал, что у него в руках волею случая оказалась ниточка, которая другим концом привязана к сейфу в кабинете известного советского ученого-ядерщика.
«Конечно, — рассуждал Моше, — Гали имеет контакты с людьми с Лубянки. А как же иначе она могла пролететь незамеченным мотыльком через густую, многослойную паутину, любовно и надежно сотканную с 1918 года стараниями тысяч и тысяч чекистов? Но ведь разведка Израиля — «Моссад» никогда не боялась работать с двойными агентами, если игра стоила свеч. А ведь она стоит, непременно стоит! Почему же не попробовать поиграть в эту игру с Гали? Ведь подобраться к Когану, минуя рентген Лубянки, все равно будет просто невозможно».
Между тем, Гали, услышав вердикт, прямо при Моше начала быстро собирать свои вещи. Она даже не предприняла ни малейшей попытки защититься:
— Если вы больше верите вашему дурацкому детектору лжи, чем мне, пусть эта железная машина и добывает для вас атомную бомбу. А меня увольте, я пас!
Заметив, с каким облегчением мадам Легаре произнесла эти слова, Моше даже не догадался, что облегчение женщины было вполне искренним. Больше всего на свете Гали хотелось сейчас вернуться в Париж и навсегда забыть об Израиле. А там уж пусть играют во все эти шпионские игры без нее!
Наблюдая за тем, как Гали собирает вещи, Моше ощущал, что в его душе борются два чувства. Профессиональное чутье, холодный логический расчет и трезвый анализ ситуации подсказывали ему, что доверять Гали нет достаточных оснований. Но в то же время какой-то голос как будто шептал ему в ухо, что он впервые в жизни вытащил по-настоящему счастливый лотерейный билет, что он перехитрит Гали, и когда-нибудь о нем будут написаны книги.
Конечно, все, что она рассказывала о Когане, может оказаться не более, чем приманкой, которую подбрасывает КГБ. Пусть и все факты свидетельствуют о том, что мадам Легаре действительно знакома с этим ядерщиком. Недооценивать интеллектуальный потенциал людей с площади Дзержинского смертельно опасно. Но и у самого неуязвимого Ахилла была его знаменитая пята.
Моше вспомнил, что, когда после совещания в Хельсинки в семьдесят пятом году начался массовый исход евреев из Союза, среди них были десятки, если не сотни и тысячи агентов, завербованных КГБ. И многие из них во время первых же дней своего пребывания на земле обетованной добровольно признавались в том, что давали согласие на сотрудничество ради обретения свободы.
Гали не была похожа на них.
Человек, который хочет втереться к тебе в доверие, так себя не ведет.
Моше невольно начинал верить Гали в том, что ей будет легче перенести запрет на въезд в Израиль, чем необходимость доказывать, что она сбежала из коммунистического «рая» не для того, чтобы работать на его спецслужбы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
