Читаем без скачивания Остановить Батыя! Русь не сдается - Виктор Поротников

Петр Ослядюкович велел Всеволоду и Мстиславу защищать Золотые ворота, а сам устремился к Волжским воротам, которые были охвачены сильным пламенем. Поскольку воротная башня в южной стене Нового города была не каменная, а деревянная, татары закидали ее сосудами с горящей нефтью и серой. Все попытки русичей загасить это яростное пламя снегом и водой завершились ничем. Вскоре воротная башня превратилась в гигантский костер, источающий густые клубы черного дыма.

Толпы татар стояли на льду Клязьмы в ожидании, когда огонь уничтожит Волжские ворота и примыкающий к воротной башне участок бревенчатой стены, открыв им путь в город.

Взобравшись по ступеням на самый верх каменных Золотых ворот, Всеволод увидел, что наступающие татары гонят перед собой множество русских пленников, нагруженных жердями, тонкими срубленными деревьями и вязанками хвороста. Подгоняемые татарами пленники швыряли свою ношу в глубокий ров как раз напротив проломов в стене. После чего пленные русичи под ударами татарских бичей возвращались обратно к заградительному частоколу, возле которого лежали груды жердей и хвороста. Кто-то из пленников взваливал на плечи срубленную осину или увязанный в тюк сухой валежник, вновь направляясь к крепостному рву, а кто-то принимался разбирать частокол, колья которого тоже были пущены татарами в дело. Пленников было так много и татары подгоняли их столь безжалостно, что глубокий ров близ Ирининых и Золотых ворот оказался закидан валежником и кольями почти доверху за какой-нибудь час.

Завывая и прикрываясь щитами от русских стрел, татары скопом ринулись по наваленным в ров деревьям к зияющим в стене проломам, они тащили лестницы, с помощью которых пытались преодолеть высоту и крутизну вала. В проломах тесным строем стояли русские ратники, заслонившись продолговатыми красными щитами и ощетинившись копьями. Передние шеренги наступающих татар, достигнув гребня вала, не смогли потеснить русичей ни на шаг. От ударов копий и топоров воины Батыя скатывались вниз по склону вала, мертвые вперемежку с ранеными. Однако натиск татар не ослабевал благодаря их многочисленности и железной дисциплине. Татары упорно продолжали карабкаться по заснеженному валу, топча у его подножия своих же убитых. Кровь, брызгавшая из порубленных и покалеченных тел, большими пятнами алела на истоптанном грязном снегу. Боевой клич мунгалов постепенно стих, поглощенный грохотом и лязгом сталкивающихся мечей и щитов, треском ломающихся копий и стонами умирающих…

Две силы — татары и русичи — старались превозмочь одна другую на узких участках разрушенной стены. Убитых с обеих сторон было так много, что бойцам приходилось рубиться стоя среди лежащих грудами мертвецов. Но если место каждого сраженного в сече татарина тотчас занимали двое новых степняков, то потери русичей были невосполнимы.

Всеволоду было отлично видно с верхушки башни, что со стороны Батыевых становищ все идут и идут конные отряды с бунчуками из конских хвостов и треугольными стягами на высоких древках. На белом снегу эти колонны степной конницы напоминали Всеволоду огромную волчью стаю, раздразненную запахом крови. Численный перевес Батыевой орды был настолько подавляющим, что Всеволод от увиденного совершенно упал духом. Внутри у него все похолодело, его ноги стали ватными, а руки вдруг враз лишились сил.

Ощутив приступ головной боли, Всеволод отошел от каменных бойниц и прислонился плечом к стене. Дружинники обращались к нему, о чем-то спрашивали, но Всеволод им не отвечал. Его разум был словно парализован страхом. Машинально переставляя ноги, Всеволод двинулся вниз по ступеням лестницы, проложенным во чреве мощной каменной башни.

Гридни, недоумевая, последовали было за ним, но Всеволод велел им оставаться на башне. Он взял с собой лишь Хабала.

В голубых небесах блестело солнце, его теплые лучи ненадолго ослепили Всеволода, торопливо идущего по Ситной улице по направлению к Городу Мономаха. За спиной у Всеволода усиливался шум сражения, которое уже перекинулось внутрь Нового города. Враг неумолимо теснил русскую рать.

Мимо Всеволода пробегали какие-то люди, старые и молодые, они спешили с копьями и топорами в руках на сечу с татарами. Это были смерды, нашедшие пристанище от Батыевой орды во Владимире.

Глядя на суровое, побледневшее лицо Всеволода, на его прищуренные отрешенные глаза, Хабал не решался обращаться к нему с вопросами. Гридень видел, что Всеволод спешит к детинцу, и подумал, что князь торопится туда по важному делу.

Добравшись до городской цитадели, Всеволод вбежал в Дмитриевский собор, под его роскошные гулкие своды, украшенные резным камнем и цветными фресками. Солнечные лучи, проливаясь сквозь узкие высокие окна центрального купольного барабана, искрились на позолоченных окладах икон, на медных столах-канунах, на серебряных лампадах, источающих аромат горящего лампадного масла.

Задыхаясь после стремительного бега, Всеволод замер перед высоким иконостасом, устремив свой полный отчаяния взор на образ Спасителя в терновом венце. Лик Сына Божия, изображенный на иконе кистью иконописца, был полон спокойствия и смирения. Сняв с головы шлем, Всеволод бросил его к своим ногам. Кованый металлический шелом, упав на каменный мозаичный пол, пробудил в закругленных сводах храма чуткое протяжное эхо.

«Господи, ужель нету в Тебе жалости и сострадания к христианам, истекающим кровью в сече с погаными мунгалами? — мысленно произнес Всеволод, вглядываясь в благородный образ Христа. — Ужели допустишь Ты, чтобы злые татары восторжествовали над воинством православным? Сжалься над женщинами, детьми и стариками, Господи! Отврати от рабов Твоих сие кровавое бедствие, рассей Батыеву орду, как мякину по ветру!»

Обливаясь слезами, Всеволод упал на колени, не замечая того, что губы его уже вслух произносят мольбы, обращенные к Спасителю. С горестных, сухих уст Всеволода падали слова — страстные, настойчивые, идущие от самого сердца: «Я грешен, Господи, признаю и каюсь в этом. Пусть постигнет меня за это кара небесная, десница Твоя пусть меня покарает. Здесь и сейчас, Господи, я готов стать пеплом и прахом, готов провалиться в Чистилище за грехи свои и всего люда владимирского… Пусть муки и страдания обрушатся на меня одного во имя спасения града Владимира и его защитников от полчищ Батыевых!..»

К полудню многотысячная волна татар прорвалась через проломы в стенах, запрудив улицы и переулки Нового города, повсюду тесня и сминая русских ратников. Видя, что общая линия обороны разорвана врагами во многих местах, Петр Ослядюкович отдал приказ воеводам спешно отводить свои поредевшие отряды в Город Мономаха. Бревенчатая стена, ограждавшая Город Мономаха, на какое-то время задержала воинов Батыя, погасив их наступательный порыв.

Мстислав, не видя брата Всеволода среди сражающихся русичей, решил было, что тот погиб. Придя во дворец, Мстислав уже собирался сообщить матери эту печальную весть, как вдруг он увидел Всеволода живого и невредимого, направляющегося в дворцовую сокровищницу. Мстислав, забрызганный кровью убитых им врагов, остановил брата, пожелав узнать, почему тот покинул поле битвы раньше всех.

— Потому что мне стало ясно, что силой нам не одолеть мунгалов, — раздраженно проговорил Всеволод, отвечая на вопрос Мстислава. — Господь отвернулся от нас. Остается лишь один выход, брат. Нужно просить Батыя о мире, умилостивить его дарами и своей покорностью.

— Да ты спятил, брат! — возмутился Мстислав. — Батыга — это же зверь в человеческом обличье. Он и разговаривать-то не станет с нашими послами, просто велит убить их. Не забывай, что мы сами отвергли предложение Батыя о сдаче несколько дней тому назад. Так что, брат, все мосты сожжены.

— Я сам преподнесу дары Батыю, — стоял на своем Всеволод. — Я поведаю ему, что нашего отца нет в городе. Пусть Батый ведет свою орду к Ростову, а жителей Владимира оставит в покое.

Мстислав смотрел на Всеволода и не узнавал его. Перед ним стоял бледный, совершенно упавший духом человек с блуждающим взглядом и трясущимися руками.

Агафья Всеволодовна выслушала Мстислава с презрительной усмешкой на устах, узнав от него о намерении Всеволода просить мира у Батыя.

— Стыдно мне слышать такое, — произнесла Агафья Всеволодовна. — Пусть Всеволод валяется в ногах у Батыя, это его выбор. Думаю, немногие наши ратники последуют за ним. Ты-то, сыне, что собираешься делать?

— Буду сражаться с нехристями до конца, матушка, — твердо ответил Мстислав.

— Хотя бы ты не опозоришь наш род, — удовлетворенно вздохнула Агафья Всеволодовна и поцеловала Мстислава.

Петр Ослядюкович не стал отговаривать Всеволода от его затеи, хотя совершенно не верил в ее успех. Несколько бояр и купцов тоже решили выйти к Батыю вместе со Всеволодом. Эти люди считали, что Всеволод поступает самоотверженно, рискуя головой ради многих тысяч владимирцев. Княгиня Марина без колебаний заявила, что последует за мужем в ставку Батыя, чтобы разделить с ним любой исход этих переговоров.