— Хотите еще что-нибудь добавить, мисс Бидцлуорд? — обманчиво спокойным голосом спросил Куинн.
— Я прошу довезти меня до ближайшей деревни, где я сяду на первую же почтовую карету.
Куинн пообещал выплатить ей полную плату за квартал, несмотря на обстоятельства, и вежливо попрощался с последней из шести гувернанток за последние шесть лет.
— Позвольте мне сопроводить вас, мадам, — сказал мистер Браун, — удобно ли будет вам отправиться через час?
Гувернантка горячо закивала и отправилась восвояси, громко хлопнув дверью.
— Похоже, вы получаете удовольствие, общаясь с разъяренными женщинами, мистер Браун.
— Как и вы, милорд.
— Здесь вы ошибаетесь. Я упрямых женщин всего лишь терплю.
— Прошу извинить меня, но, знаете ли, учитывая характер вашей дочери, я бы посоветовал вам изменить свое отношение к женскому упрямству. — Пожилой мужчина как будто хотел добавить еще что-то.
— Говорите же, мистер Браун.
— Ведь есть еще Джорджиана Уайлд — или Фортескью?
— Будьте осторожны, сэр. Мне кажется, у вас и так достаточно поводов для беспокойства. Что подумает Ата, если увидит, как вы провожаете гувернантку?
— Не беспокойтесь обо мне, сэр. Я знаю бабушку Дьявола уже пятьдесят лет. Мою старую тушу уже ничем не напугать.
— Вы храбрый человек, мистер Браун. Храбрее, чем я.
— Не знаю, милорд. Я думаю, вы понимаете, какое удовольствие можно получить, общаясь с умными женщинами…
Куинн не дал ему закончить:
— Спасибо, мистер Браун.
Через четверть часа Куинн, ускоряя шаг, вышел из амбара, не обращая внимания на прилипшие к одежде соломинки. Ему вдруг стало страшно, и он побежал. Ло-Пул. Нет. Она не сделает этого. Он специально запретил Фэрли ходить туда одной. Она не сумеет плавать. Не умеет…
Спускаясь по склону поросшего лесом холма у озера, он увидел вдалеке две фигуры — одну грациозную и темноволосую, другую — маленькую и белокурую.
Остановившись и глядя на них, он попытался успокоить дыхание, но не улегшийся еще страх за дочь мешал ему. Или, по крайней мере, он пытался уверить себя, что причина в этом. Он уже больше полутора суток старался не думать о Джорджиане.
Тот поцелуй…
Впрочем, можно было ожидать чего-то подобного. Он уже давным-давно не удовлетворял свои естественные потребности. Много лет назад он отказался от близкого общения с женщинами — включая жену и даже шлюх, предлагавших свои услуги по очень выгодной цене в лучших борделях худших районов города.
От них он отказался в последнюю очередь. Временное облегчение не стоило возможных последствий, и он не мог позволить себе пуститься по скользкому пути разврата.
Возможно, подумал Куинн, именно поэтому он вдруг решил пожить в Пенроузе. Здесь ему было легче избегать приглашений от матерей со свадьбой на уме и распущенных жен городских знакомых.
Он считал, что спокойно может обойтись без женщин. Куинн всегда гордился своей способностью сохранять самоконтроль даже в самых отчаянных ситуациях.
До поцелуя.
Неистовый взгляд Джорджианы — отчаянное желание в ее глазах — было почти невозможно выдержать. Если бы ему хватило смелости признать это, он бы, наверное, испугался открытости, которую увидел — ведь его душе не было ничего, кроме такого же чувства… Он безжалостно отогнал эту мысль.
Вздохнув, Куинн взглянул на Джорджиану и дочь. Кажется, они рисовали — ему и самому много лет назад нравилось проводить так время. По крайней мере, они не в свинарнике. И не плещутся в озере.
Он направился к ним, отмечая запачканные краской фартуки, распущенные волосы и буйный смех. Теперь, когда мисс Бидцлуорд, наконец, сбежала, очевидно, придется искать кого-то нового на незавидную роль гувернантки для его дочери-сорванца. Кого-то, кто подаст Фэрли безукоризненный пример женственности, а также возбудит в ней жажду знаний через привычку читать и желание обучаться вышиванию, музыке и прочим необходимым девочкам навыкам. Кого-то, совершенно не похожего на Джорджиану.
— Фэрли, — начал он, когда его дочь подняла взгляд, — ты должна немедленно вернуться в Пенроуз и оставаться в классной комнате, пока не сделаешь все, что задала тебе мисс Бидцлуорд этим утром.
— Но, папа…
— А потом, — продолжил он, — ты должна провести целый час, вышивая, а еще час играть на пианино. — Он старался не смотреть на расстроенное лицо дочери. — И ты попросишь прощения за то, что вынудила мисс Бидцлуорд уволиться.
Его дочь счастливо улыбнулась:
— Хорошо, папа. Но мне кажется, ты должен поблагодарить меня. Она так ничему меня и не научила. Я сэкономлю тебе немалую сумму денег, ведь мне больше не нужны гувернантка или учитель. Они не нужны мне уже много лет.
Он подавил желание слегка придушить ее.
— Фэрли, — предупредил он, — ты должна сделать, как я сказал…
— Джорджиана и я, — перебила Фэрли, — как раз обсуждали твое поведение.
Куинн уставился на нее.
— Твою манеру извиняться, — уточнила его дочь. Пока он не мог произнести ни слова, — она сказала, что ты поцеловал ее очень даже…
— Фэрли, возможно, я уговорю твоего отца разрешить тебе опять порисовать завтра, если ты сделаешь, как он сказал.
Джорджиана встала из-за своего мольберта, заметно покраснев, даже несмотря на загар.
Он перевел взгляд с одной на другую и уже не в первый раз подумал: то, что миром правят мужчины, а не женщины — странная причуда природы.
— Фэрли Фортескью, я считаю до трех. Если ты не отправишься сейчас же в классную комнату и если я не найду тебя там, когда вернусь, я буду вынужден заставить тебя выбрать хороший березовый прут, которым я тебя…
— Ты никогда не сделаешь этого, папа. — Дочь пристально посмотрела на него. — Во всяком случае, ты никогда не делал этого раньше. Ты просто раздражен из-за ухода старой Бидцлуорд. Я уверена…
— Раз, — произнес он угрожающе.
— Но, папа…
— Два…
Фэрли дерзко взглянула на него, повернулась и удалилась, всем видом демонстрируя, что она о нем думает.
— А если бы ты досчитал до трех? — тихо спросила Джорджиана.
— Я отвечу тебе, если ты расскажешь, о чем вы говорили с моей дочерью.
Джорджиана наклонила голову. Солнечный свет блеснул в ее глазах и подчеркнул выгоревшие на висках волосы — деталь, которой он никогда раньше не замечал. Ее кожа была медового цвета, удивительно привлекательна. Бледные, прозрачные лица дам, которых он знал, казались в сравнении с ее лицом больными. Джорджиану совершенно не заботил цвет ее кожи, ее шляпа висела на тесемках за спиной. Только вена, бившаяся на шее, выдавала ее чувства.
