что ему по-человечески плохо.
Оказавшись на его месте, я едва ли смогла бы молчать. Мое сердце разрывалось бы и стонало от жгучей обиды. А он, глядите, молчит, терпеливо вынося несправедливую боль. И я к счастью или сожалению знаю, почему: он все отдает на суд моей совести, моему сознанию. Дает мне время остыть от страсти и свободу в выборе того, что мне важней и ценней. Это, действительно, так. Я знаю своего мужа, как не знает никто, и еще его манеру полностью мне доверять. И эта боль делившего со мной судьбу человека непрошено вдруг отозвалась и в моем сердце. Я мучительно пыталась вспомнить, когда еще испытала подобное ощущение. И вспомнила. Это был сон. Там под чужими кулаками его силы иссякли, и он упал. Я кричала и плакала, увидев его лежащим в ногах нападавших и упрямо пытавшимся поднятьс. Тогда меня захватил колючий холод от возможной потери. Очень похожий холодок пробежал внутри меня и сейчас. Я почувствовала вдруг отвращение к себе, к своим ничтожным помыслам и эгоистичным желаниям получить его благосклонность для восстановления удобного равновесия в собственной душонке. На миг мне показалось, что любовь, которую я выкармливала своей фантазией, блуждая в романтических дебрях и отстраняясь от отведенной мне судьбой реальности, напоминает больше забаву, нежели истинное чувство. Однако не было еще той последней силы, что смогла бы изменить мой прежний настрой и заставить свести на нет призрачное счастье, которым я жила и дышала последнее время.
И тогда я трусливо сбежала. Я бежала от сомнений и надвигающейся тени разочарования. И еще от возможности понять настоящее. Я не была готова вырвать лишние страницы из книги жизни. Лишние, ненужные, незначимые? Разве может все разом перевернуть один взгляд? Взгляд человека, изученный, кажется, до конца и все же в чем-то новый. Что-то очень ценное и когда-то приятное лишь слегка позабылось. Быть может не стоит забираться далеко в поисках нового, а всего лишь достаточно с подлинников смахнуть пыль?
Стоп, я не верю. Не верю, что может уличиться в ненадобности то, что долгое время было для меня ценным. Все красивое должно быть логичным. Но снова память выбрасывает в кровь внезапную нежность к мужу. Я отложу это приятное чувство в другой уголок души, чтобы завтра в одиночестве посмаковать вкус полузабытого новшества. Тронув, было, дверь, я на секунду остановилась. Забыть о компромиссах, о прошлом и будущем, и отдаться настоящему ради одного мгновенья, похожего на вспышку? Или найти равновесие, одной ногой оставшись в тени, а другой ступив за солнечную грань? Я мечтаю о безрассудстве, все ещё находясь в яблочке страсти, но уже не способная ощущать себя несвязанной с прошлым, упуская его из сердца. Что же мне теперь нужней?..
Я еду к Алешке, к любовнику… Как странно теперь звучит это слово, будто с ошибкой. Я еду, но уже без прежнего предвкушения праздника.
Уже в десятый раз за последние два часа телефон пытался убедить ЕГО, что любовь – это сто часов борьбы за одну минуту счастья. Он лежал, распластавшись на полу. Рядом – большая кукла с пыльными волосами, без туфли, в выцветшем платье. Он нашел её в шкафу, такую же одинокую и забытую… Он прижался к ней, точно она могла его согреть, и слушал, как сердце в пластмассовой груди выстукивает бесконечный мотив одиночества. Потом сердце одно на двоих толкнуло сильнее, а боль досталась ему… На глаза просилась влажная муть. Его жизнь превратилась в один сложный вопрос, но он не искал ответа.
У взрослого человека жизнь построена на фундаменте прошлого, а у ребенка она представляет собой лишь неясный проект, не исключающий перемен.
Он ждал, всецело поглощенный этим ожиданием. Он готов был ещё тысячу раз совершить безумие ради неё.
Он поднял трубку осторожно, преодолевая нетерпение, словно резким толчком боялся спугнуть последний шанс, и, услышав её голос, вдруг одолевший отчаяние, стремглав понесся по лестнице вниз. Время боли кончилось.
Сколько нежных слов он говорил, сколько раз я мечтательно прокручивала их в собственных мыслях, теша себя и упрекая. Только теперь они скользят, едва касаясь сознания, даря лишь призрачное удовлетворение. Я и отмечаю это про себя, и тут же отвергаю. Нет, я счастлива, лишь немного устала от вихрей чувств и мыслей. Но непонятная грусть лоскутами соединяет рваное счастье.
Грузинский ресторанчик, бархатный, без окон, прячет нас в своем замкнутом пространстве, как в шкатулке. Я не могу расслабиться, озираюсь без причины, пытаюсь неосознанно докопаться до мотива внутренней тревоги. Алешка сегодня хорош, как никогда, белое личико лучится от радости, глаза блестят. Он немного другой, чем обычно. Более уверенный в себе, пожалуй.
– Немного вина принесите, пожалуйста, – добавляет напоследок к заказу, но я успеваю перехватить убегающего официанта, дабы вычеркнуть лишний пункт.
– Никакого вина, не своевольничай, – и запнулась от нелепости, вдруг задавшись вопросом, а целовала я его как мужчину или ребенка.
– Ты позвонил маме, скажи мне? – я поразилась собственному голосу, строгому, какому-то неуместно деловитому, совершенно лишенному теплоты.
– Вы разговариваете с ребенком? Я способен держать слово, – Алешка поник. Я потянулась к его ладошке и сжала ее. Он посмотрел мне в глаза очень внимательно, словно пытаясь выловить фальшь. Я почти не помню нашего разговора. Или он был ни о чем, или мои мысли витали в другом поле.
Из псевдокаменного грота (деталь интерьера) появились черноголовые музыканты. На этом разговор наш оборвался, потому что музыка гор зазвенела оглушительно громко, завладела всеобщим вниманием, однако, не только этим. Если вы не слыхали еще живую кавказскую музыку, не лишайте себя такого наслаждения. Поверьте, незабываемый эффект! Насыщенная гармония, звенящие интонации действуют на слух буквально наркотически.
Гости темноглазой национальности повыскакивали дружно из-за столиков, и начались ошеломительные танцы.
Такой раскованности, такого азарта и самоотдачи я не наблюдала у танцующих ни на одной дискотеке. Горцы скидывали ботинки и танцевали в одних носках, белых-белых, во всяком случае, в начале танца. Движения были быстрыми, отточенными, в ход шли бубны и даже ножи с рукоятками, похожие на произведения искусства. Невозможно было не отдаться этому зрелищу всецело. Возбуждающая и одновременно пугающая догадка закралась в мою голову, пока один из танцующих одаривал меня долгим оценивающим взглядом. Так и случилось. Он приблизился к нашему столику и учтиво с сильным грузинским акцентом попросил:
– Позвольте вашу даму на одын танец.
Алешка промямлил что-то невнятное, то ли соглашаясь, то ли возражая, но кавалер уже увлек меня от него. Никогда, будучи в другой обстановке, я не решилась бы танцевать
