Начавшиеся бои приняли затяжной характер, а ополчению надо было решить множество задач, чтобы утвердиться в качестве признанной земской власти. В ополчении была принята новая крестоцеловальная запись, согласно которой полностью исключалось воцарение королевича Владислава. От него как от возможного русского самодержца решительно отказывались. В новой присяге прямо говорилось: «Королю и королевичу полскому и литовскому креста не целовати и не служити и не прямити ни в чем ни которыми делы»[119]. Таково было следствие мартовских московских событий: тот, кто видел не-остывшие московские пожарища, не мог думать иначе.
Сохранилась грамота в Сольвычегодск, лично подписанная Прокофием Ляпуновым 11 апреля 1611 года. Она много дает для понимания побудительных мотивов собирания земских сил. В начале грамоты содержалось обращение: «Росийского Московского великого государьства бояре и воеводы, и думной дворянин Прокофей Петрович Ляпунов, и дети боярские всех городов, и всякие служилые люди всею землею челом бьют». Ляпунов пока еще один представлял «всю землю», упоминая свое имя и чин думного дворянина (при сборе городовых отрядов о его статусе думца особенно и не упоминалось). В ополчении вспоминали о действиях Михаила Салтыкова, Федора Андронова и других «советников», которые «привели на Московское государьство вечных врагов и богоборцов литовских людей». С болью говорили о судьбе «отцем отца» и «второго Златоуста» патриарха Гермогена, о действиях иноземцев в Москве 19 марта 1611 года, последовательно создавая образ врагов православной веры: «Московское государьство выжгли и высекли, и Божия святыя церкви разорили, и чудотворные мощи великих чюдотворцов Московских обругали, и раки чудотворных мощей розсекли, и в монастырех иноческому чину многое убьение и поругание учинили, и в церквах для поруганья лошади поставили; и великого пресвятейшаго отцем отца, патриарха Ермогена Московского и всеа Русии, с престола сведчи, и в нужной смертной тесноте держат… и многой безчисленной народ християнской лютой смерти предаша»[120].
Пришедшие под Москву ратные люди организовали новый центр власти. Возглавили его «Великого Московского государьства бояре и воеводы», первым среди которых по праву был назван Прокофий Ляпунов. По городам в церковных службах «на многолетье» стали поминать «благоверныя князи и бояря» и обращаться под Москву с челобитными к «Великого Росийского Московского государьства и всей земли бояром»[121]. Тем самым бояре, выбранные «от земли» и находившиеся в походных шатрах под Москвой, противопоставлялись московским боярам, заседавшим в Кремле. Повсюду рассылались призывы действовать «обще со всею землею» и в ополчение приглашались новые ратники, вплоть до «крепостных» людей. Была назначена дата — 29 мая (по другим сведениям — 25 мая): к этому времени приезд в полки ополчения становился уже не просто желателен, а обязателен для всех. В противном случае по земскому приговору предлагалось конфисковать поместья не являвшихся на службу «нетчиков» и отдавать их «в роздачу».
Кроме военной задачи — блокирования польско-литовского гарнизона в Москве и принуждения его к сдаче, ополчение занялось созданием земского правительства. Прокофий Ляпунов очень рано обратился к этой практической стороне дела — еще тогда, когда прекратил отсылать доходы в Москву и призвал делать то же самое своих сторонников. Когда ополчение только организовывалось, рязанский воевода говорил о необходимости закупать и запасать порох и свинец. Теперь, под Москвой, все доходы и запасы, которые собирались в городах, должны были послужить общему делу. Придя под Москву, «бояре Московского государства» призывали везти собранную казну в ополчение — ведь в самом деле, не отдавать же ее сидевшим в столице полякам и литовцам! Эта часть земского устроения тоже находилась в ведении Прокофия Ляпунова. «По земскому приговору» было решено сменить воевод в ряде городов. В обычное время смена городового воеводы была рутинным делом, но, находясь под Москвой, Прокофий Ляпунов должен был еще доказать, что у него есть право на такое распоряжение. Оправдывало всё, как уже говорилось, борьба за веру. Кроме того, представителей «мира» пытались привлечь к управлению на местах. Об этом свидетельствуют слова сольвычегодской грамоты, которая как раз и была послана для смены воеводы. Присланному из подмосковных полков «для земского дела» новому воеводе дали наказ «земские дела и росправу чинити, советовав с лутчими земскими людми о всяких делах». Воеводе поручалось «для избавленья православныя християнския веры и всего Московского государства» собрать денежные доходы и прислать их ратным людям к Москве, «ко всей земле, чтоб ратные люди со скудости, стоячи против врагов наших вопчих, розно не розбрелися»[122].
И всё же собравшиеся под Москвой воеводы не преуспели в создании полноценного земского союза. «Скудость» казны и кормов еще можно было как-то пережить, но оказалось, что никуда нельзя деться от междоусобной вражды. Когда города договаривались друг с другом идти в поход под Москву — это было одно; когда же дворянские и казачьи отряды стали воевать вместе, то старое недоверие и обиды вернулись. Не было согласия прежде всего среди главных воевод ополчения. «Новый летописец» написал о начале раздоров с того момента, как только Первое ополчение оказалось у стен столицы: «Бысть у них под Москвою меж себя рознь великая, и делу ратному спорыни не бысть меж ими». Выборы трех главных ратных воевод — князя Дмитрия Трубецкого, Ивана Заруцкого и Прокофия Ляпунова — тоже не внесли окончательного успокоения. Получалось, что бывшие тушинские бояре должны были подтверждать в подмосковных полках пожалования, сделанные служилым людям «за царя Васильево осадное сиденье», то есть за оборону Москвы от сторонников «Вора» — фактически, от них самих! Прокофий Ляпунов, в свою очередь, стремился унимать казаков от тушинских повадок, от привычки выделять себе «приставства» и распоряжаться ими по собственному усмотрению. Ничего хорошего от такого «правительства», отягощенного старыми счетами, ожидать не приходилось. Не случайно «ратные люди» били челом о том, чтобы записать в будущем приговоре: «…меж бы себя друг друга не упрекати, кои б в Москве и в Тушине».
Ко всему добавилось и то, что вожди ополчения стали думать больше о собственных интересах, чем об общем земском деле, ради которого они пришли под Москву. В продолжении рассказа «Нового летописца» о делах Первого ополчения читаем: «В тех же начальниках бысть великая ненависть и гордость: друг пред другом чести и начальство получить желаста, ни един единого меныии быти не хотяше, всякому хотяшеся самому владети».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
