в духе национал-социализма. Ведь именно представление англичан о себе как об аристократической нации породило сознание национального превосходства над «низшим отродьем» (lesser breeds) и «естественное чувство принадлежности к расе господ»: в Англии обошлось даже без создания какого-либо абстрактного учения для идеологической обработки масс или рационального объяснения и внушения им чувства превосходства. Таким образом, вполне логичным представляется то, что неотъемлемой частью «Немецкой веры» Пауля Лагарда (1827–1892), которого иногда называют предтечей национал-социализма, стало понятие о расе господ. «Народ свободен лишь в том случае, когда состоит из истинных господ…» – утверждал Лагард[375]. Из чувства исключительно этнической обоснованности такой свободы – вследствие принадлежности народа к расе господ – неизбежно вытекало «сознание расового превосходства»[376]. Прообразом и моделью такого народа – причем успешно функционирующими – по логике могли быть только англичане.
«Свобода – прирожденное право англичанина», – часто провозглашал в лондонском Гайд-парке в 1878 г., в год самых напряженных отношений между империалистическими державами, ура-патриот Эллис Бартлетт[377][378]. Та же идея лежит в основе британского национального гимна, написанного еще в 1740 г.: «Правь, Британия, правь морями, бритты никогда не будут рабами»[379]. В 1929 г. немецкий англист Вильгельм Дибелиус назвал этот гимн «самым плебейским и агрессивным из всех когда-либо сочиненных». Данный гимн следовало понимать как провозглашение господства Британии над теми, кто живет далеко за морями, т. е. над «туземцами». Своим гимном англичане заявляли, что именно они (а отнюдь не весь людской род) никогда не будут рабами, что именно Британия намерена править Мировым океаном (а значит, и небританцами), и, следовательно, статус свободного человека должен стать исключительно английской привилегией. Киплинг с гордостью утверждал, что на заморских территориях, подвластных военно-морским силам Британии, только глупец осмелится подвергать сомнению «наше право на власть». «Когда вид флага «Юнион Джек», развевающегося над столькими чужими землями, наполнял трепетом сердца англичан, под грохот [мерно шагающих] солдатских сапог, под треск залпов, богатые и бедные в равной мере ощущали волнение от того, что они – подданные одного государства, во владениях которого никогда не заходит солнце… [подданные угодной Богу] империи»[380].
«Железный закон бытия» в лучшем случае неосознанно подражал строю этой империи – таким подражанием стали, например, печатавшие шаг коричневые батальоны Гитлера, построенные в колонны. Это было подражание «нации, постоянно нацеленной на рост богатства и расширение власти… благодаря добровольному подчинению отдельного человека общему благу…» И действительно, такое представление о британцах полностью соответствовало их самооценке: так, Бенджамин Кидд, например, утверждал, что именно сплоченность англосаксов способствовала их успешному выживанию и процветанию[381].
Свободы англичанина как добровольное подчинение
Средний класс… называют у нас… филистерами… врагами детей света… Таким образом, английский варвар… несет в себе и что-то от филистера…
Мэтью Арнольд. «Культура и Анархия», 1865 г.
Наша чисто социальная нетерпимость никого не убивает, не искореняет никаких мнений – она [лишь] вынуждает скрывать их, что чрезвычайно способствует сохранению существующего порядка вещей… И ни в коем случае нельзя считать жестоким то, что социальная нетерпимость вынуждает людей держать при себе свои домыслы о правительстве и морали.
Фицджеймс Стефен. «Свобода, равенство, братство», 1874 г.
Свободы в Британии понимались как свобода общества от власти извне, а не как свобода индивидуума от общества. Британские свободы сводились преимущественно к «добровольному подчинению отдельного человека общему благу», в соответствии с «единой волей целеустремленного… народа»[382]. Подобное устройство британского общества восхищало тех, кто в 1921 г. (после неудачи путча 1920 г.) ностальгировал по додемократической Германии. Сам Адольф Гитлер, поборник расового единства, представленного (и руководимого) волей вождя, в 1928 г. сожалел, что немецкий народ «в своей расовой разобщенности обнаруживает прискорбное отсутствие качества, которое отличает, к примеру, англичан – сплоченного единства… [как] инстинктивной наклонности»[383]. Его «бауэрн-фюрер», Вальтер Дарре, восхищался «могучими вождями» Англии и образцовым почтением англичан к вышестоящему классу – в противоположность немцам с их враждебностью к знати. Дарре сожалел об отсутствии у немцев «образцового, единого высшего слоя, на который немецкий народ смотрел бы с восхищением». «Английская культура… с готовностью подчиняется вождю [sic]», – почти в то же время отмечал берлинский англист Вильгельм Дибелиус[384].
Вильгельм Дибелиус так охарактеризовал те реалии английской жизни, которые оказали столь неизгладимое впечатление на Адольфа Гитлера, рвущегося в вожди: английская политическая культура «основана на предположении англосаксов, что вся нация будет совершенно единообразно реагировать на расхожие лозунговые понятия»[385]. А следовательно, политическая культура Англии основана на свободе человека делать то, что делает каждый. Еще в 1859 г. Джон Стюарт Милль (1806–1873) отмечал, что в Англии считалось нравственным проступком не делать того, что делают все другие, а тем более – пусть даже и в сфере частной жизни – делать то, чего никто больше не делает[386]. А что принято делать и что не принято – зависело от сословия: «Свобода отдельного человека вправе проявляться лишь в пределах типа», – констатировал Вильгельм Дибелиус, говоря уже об Англии 1929 года[387]. Еще Стюарт Милль находил, что индивидуальные особенности воспринимаются в Британии почти как криминал и что в конечном счете в результате систематического самопринуждения неповторимость каждого отдельного человека атрофируется. Коль скоро – с кальвинистской точки зрения – человек по своей природе грешен, спасение его души предполагает, так сказать, увядание этой природы. И коль скоро угодное Богу поведение кальвинизм сводил к покорности (первоначально – Господу, потом, на практике, – избранной Богом общине), то «все то, что лежит вне круга обязанностей, есть уже грех»[388]. В том же направлении, что и кальвинистская этика, на индивида действовало и давление со стороны викторианского буржуазного общества. Джон Стюарт Милль видел в английском мещанстве некий социальный механизм, принуждающий людей к конформизму[389]. «Мы восстаем… только против проявления всякой индивидуальности», – утверждал он[390].
С другой стороны, именно добровольное подчинение нормам «обычного, принятого» – т. е. давлению общества – позволяло обходиться в Англии без полицейского государственного принуждения[391]. Это была одна из столь восхищавших Карла Петерса черт английской жизни, и он, в свою очередь, настоятельно рекомендовал немцам перенять эту традицию и использовать ее как пример для подражания. Когда («здоровое») национальное чувство оказывает на индивида социальное давление и заставляет его подчиняться порядку, нужда в государственном давлении пропадает сама собой, утверждал Карл Петерс. Для обозначения этой, так
