стану, но уж голубей научусь ваять.
Я очень надеялся, что мастер Овражский это выдержит…
Глава 10
— У вас, ваше сиятельство, руки созданы для чего-то более великого, — заявил раскрасневшийся Овражский.
Так закончился мой следующий день. И это, увы, не было похвалой. А вежливой формой обозначения, откуда у меня растут эти самые руки.
Но начиналось всё прекрасно.
Всю ночь мне снились великолепные изваяния, но уже без странной компании купца. Отменно позавтракав с утра и восполнив прошлый тяжелый день, я отправился к заливу, в мастерскую.
Солнечная погода дарила чудесное настроение и уверенность. Залив сиял, дул теплый приятный ветерок и обучение моё началось на открытом воздухе, среди сосен и звуков леса.
Максим Леонидович выдал мне рабочий кожаный фартук и разложил инструменты, от вида и количества которых разбегались глаза. Узнал я менее половины из них.
— Вот наш главный инструмент, — мастер вытянул вперед руки, покрутил ими, а затем постучал себя пальцем по виску: — И тут тоже. Сначала форму нужно увидеть. И хорошенько так разглядеть, во всех деталях.
Ну с этим у меня проблем не было. С моим воображением деталей могло стать даже слишком много.
— Затем, — рассудительно продолжал Овражский, — зарисовать. Вот вы же, артефакторы, рисуете чертежи? — он дождался моего кивка и тоже довольно кивнул. — Вот и у нас похоже. Когда рисуешь, ты словно уже отсекаешь от камня лишнее. Рисунок помогает понять, как начать работу.
На этом моменте я задумался. Одно дело чертежи и схемы, другое — что-то художественное. Но наставление мастера я принял. Рисовать, так рисовать.
— В соответствии с рисунком необходимо слепить из глины модель в меньшем масштабе. Ну или таком же, если задуманная вами статуя небольшая. На модели отработать детали.
Я снова покивал, немного повеселев. Лепить — это гораздо проще. Да и глядя на объект, возможно станет легче и с высечением.
— Потом нужно познакомиться с материалом, — он указал на глыбу, стоящую перед нами, подошел и положил руки на неё. — Ощутить его всей своей сутью. Своим даром, то есть.
Овражский на этих словах нахмурился и почесал затылок:
— Ну…
— Не переживайте, — я достал из кармана накопитель и потряс им. — С этим этапом я справлюсь.
— Вот и славно, — обрадовался мужчина. — Так вот, у камня, как и у человека, есть свой источник. Сердце камня, мы так это называем. К нему и нужно обратиться, услышать его ритм.
Как же поэтично… Я тоже прикоснулся к мрамору. И правда, сила пульсировала внутри, словно сердце. Не знаю, как с другими материалами, но из моей шахты точно отзывался мне.
— С камнем нужно поговорить. Передать свои намерения, сказать что за форму увидел.
— Я…
— Необязательно вслух, — остановил меня мастер, прикрыл глаза и зашевелил губами, что-то беззвучно говоря глыбе.
— Будь голубем, — прошептал я, тоже на всякий случай закрыв глаза.
Овражский закашлялся, но ничего не сказал по поводу моей ёмкой беседы с камнем. Пожалуй, именно тогда он засомневался в первый раз.
— И вот после всего этого уже можно взяться за инструмент, — мастер открыл глаза и улыбнулся. — Начнем с простого!
Первым было уже вполне знакомое мне долото. С его помощью отсекались крупные куски. Затем Максим Леонидович засыпал меня объяснениями по поводу напильников, надфилей, наконечников, рашфилей и прочего.
В общем, опрометчиво я тогда решил обойтись одним долотом…
У Овражского уже был в наличии и рисунок, и глиняная модель. Подготовился, ожидая меня. Кто-то заказал ему статую своего почившего пса. Милейший мопс смотрел своими большими глазами с картинки.
Мастер терпеливо старался работать медленно и объяснять каждое действие. Выдержка у Максима Леонидовича была крепче любого камня.
Вместе с наблюдением за физическими действиями, отслеживал я и магические потоки. Благодаря им процесс не занимал месяцы или даже годы. Знал я и таких мастеров, одаренных иной силой, но полюбивших навечно замершую красоту скульптур.
Стихия так послушно подчинялась Овражскому, что я залюбовался. Вот уж истинное искусство. В какой-то момент мастер увлекся и забылся, и крошка полетела во все стороны, равномерным слоем покрывая всё вокруг.
— Ну вот, грубая форма готова, — он отошел в сторону и отряхнул свой фартук.
То, что он назвал «грубым» для меня выглядело законченным. Не идеальным, но безусловно прекрасным.
— Теперь ваша очередь, ваше сиятельство. Начните с рисунка, — мастер указал на писчие принадлежности и бумагу.
Очень хорошо представляя голубей, я с энтузиазмом взялся за карандаш. Но оказалось, что такие знакомые птицы не так мне и известны. Побродив по берегу в поисках живой натуры, я взял за пример чайку.
Та прямо-таки позировала, греясь на камне, так что дело пошло быстро.
Когда я принес рисунок Овражскому, тот опять почесал затылок и посмотрел на меня долгим взглядом.
— Это что? — нерешительно спросил он.
— Голубь.
— Аааа… Давайте внесем некоторые изменения, если вы не возражаете.
Изменения его заключались в том, чтобы отложить моё творчество и нарисовать нормального голубя. Я от души поблагодарил его и приступил к лепке.
Глина, к счастью, уже была в нужном состоянии. И я, объективно, с этим этапом справился гораздо лучше, чем с рисованием. И подправлять мастеру пришлось совсем немного.
Овражский даже похвалил меня, отчего мне пришлось уточнить — действительно ли всё так хорошо.
Максим Леонидович долго смущался, но всё же признался. Плохо. Не безнадежно, но таланта к этом виду созидания у меня, похоже, не было. Я не расстроился, к искусству меня никогда не тянуло с точки зрения создателя. Мои артефакты для меня были искусством.
Каждому свое. Но у меня была задача и сдаваться я был не намерен.
Поэтому я весьма настойчиво убедил Овражского не щадить меня и указывать на ошибки. Иначе я ничему не научусь. Ему далось это непросто, но после дело пошло лучше.
Теперь я понимал, что я делаю не так. Оставалось сделать так.
Этапы я повторил ещё раз. Только исправлял всё теперь самостоятельно.
К обеду была готова довольно сносная глиняная модель. На орлиный нос голубя мы дружно махнули рукой, обозвав это авторской задумкой. Грознее будет. В конце концов, химерологи и не такое творят.
Большой казан с тушеным мясом и картошкой мы умяли, не заметив. Работа пока вроде была сплошь творческая, но аппетит разыгрался зверский. Так что после трапезы пошли в ход пряники, которые
