Читаем без скачивания Журнал Наш Современник 2009 #2 - Журнал современник

Не забыл Бориска распить прощальную "чекушечку", кока-колой, правда, разбавленную, на исторических, давно пересохших бревнышках вместе с товарищами по детству, теперь сильно изменившимися внешне, но в душе-то все теми же ребятишками, с повадками, оставшимися от прошлого.

Витька Головастик раздался в плечах, кули мучные мог бы играючи грузить, отпустил усы - не усы, правда, а усишки, как у монгола - жидень-

кие, хоть и длинные, свисающие прямо на рот. Васька Аксель, все никак не идущий вширь, но растущий по-прежнему в высоту, окончательно подтянулся к двум метрам, однако все еще был слаб - не поспевала мускулатура за костью, может быть, все-таки действительно по причине никудышной, слабой и не по-настоящему мужской, без обилия мяса, еды. Но теперь он чаще улыбался, потому как прочно закрепился на ожившем заводе: что-то там обрабатывал для "калашей" и получал не просто сносную, но вполне даже приличную зарплату.

Однако заметнее других переменились сероглазые погодки. Петя, Федя и Ефим были в похожих и недешевых джинсах, ведь мода на них не проходит никогда, одеты все в приличные куртки с яркими лейблами известных фирм. И хотя все знали, что денежки у них водились, и всяких там лизу-чек-сластюлек и жвачек всегда полно в их карманах, вели они себя не как дети торговых родителей, а скорее интеллигентов - акционеров каких ни то или ещё кого в том же роде. Во всяком случае, они предпочитали не говорить о родительских делах и магазинных заботах, потому что уже давненько, после шумного объяснения с родителями, полностью освободились от торговых забот под залог хорошей учебы и непременного будущего попадания хоть в какой институт. А на не попавшего в этот самый институт, хотя бы и с третьего раза, должно было лечь родительское хозяйство, и это означало бесконечные, с утра до ночи, хлопоты, погрузки и разгрузки, касса, деньги, налоги и все прочие, вовсе даже непростые заботы.

Глебка сидел на бревнышках сбоку, молчаливый, задумчивый, Бориска же, напротив, оказался в центре горевской стайки, отмахивался от предложения троицы не чекушкой отметить его отъезд, а посолиднее, да хоть бы и фуфырём дорогого виски, вежливо разъясняя, что стрелки никогда не пьют, а то руки у них затрясутся, и все на это не смехом отзывались, но робким смешком уважительности, понимания и признания Борькиных достижений.

- А помните, мужики, - совсем по-взрослому проговорил Витька, - ведь Борик звал нас всех в этот его тир! Но никто не сподобился. Холодно нам показалось. Неуютно.

- Терпения не хватило, вот что, - всерьез добавил средний из братьев, Федя.

- А и правда, - восхитился Аксель, - сколько ж ты на полу там пролежал, в мишени целясь? Часов? Дней?

- Тыщу! - усмехаясь, ответил Бориска.

- Вот-вот! - опять врезался Головастик. - Тыщу, и - на тебе! - всяческий чемпион, но главное, едешь-то куда, в армию, в десант!

Он и не старался скрыть своей зависти, этот Витька, друг детства, однофамилец, а может, даже родственник. У самого-то ничего не получилось, добрался до конца школы ни шатко, ни валко, и оставалось у него последнее лето - осенью предстоял призыв. Армия - вроде всё как у Бориса, да совсем не всё - будут у них на плечах разные погоны: у Витьки просто солдатские, а у Бориса - с широким рантом вдоль них да буквой "К", курсант, значит. И хотя курсант, особенно младших курсов, тот же солдат, а может, даже солдат еще больше подчиненный, все же от солдата отличается в принципе - он скорый офицер и в сравнении с простым солдатом сразу - элита.

Так и сидели они на куче пересохших бревнышек - птенцы подросшие, оперившиеся (кроме Глебки, конечно), пора уж слетать с этих бревнышек, из своего горевского гнезда, так что они - слётки.

Кто из них раньше встанет на крыло?

Аксель вроде уже встал - в армию его не возьмут, пока по крайней мере отложили, уж больно длинен и худ, и что-то в нем за чем-то не поспевает, так что ему пыхтеть на заводишке, да и слава Богу, ясно, что остается дома, и родители тому рады.

У братьев-погодков все начнется еще не скоро, и все - посыплются как горох, одним за другим, и все в институты. Да выдержат ли? Туда ли попадут? Найдут ли себя во взрослой жизни? Головастику же все ясно - осень, а там куда судьба направит, или в какую тихую солдатскую дыру, это бы лучше всего, или на непонятный Кавказ - и что там ждет, одному Богу известно.

Вот и выходит, один только Борис встал на край гнезда своего уверенно, завтра широко расправит крылья, взмахнет ими и полетит. Куда - ему и самому не очень понятно, но приятно, потому что он твердо знает - его ждут, уже позвали, выдав в новый путь казенную бумагу: только лети.

А все равно - слёток.

3

Стал Глебка свидетелем и еще одного прощания брата - с Хаджановым. Удивительное дело, что человек этот пришлый, совсем с другими правилами житья, оказался вдруг почти как отцом. Да что там - он превосходил многих из отцов, которых знали братья, и дело вовсе даже не в том, что отцы те, едва ли не все подряд, были людьми сурово пьющими, и все заключалось только в мере этой суровости - до полного бессознания, изо дня в день, или же все-таки хоть с малыми, но просветами в бурном своем уничтожении всяческого пойла, - а в том, что беспробудное пьянство убивало в этих мужчинах, может, главный их человеческий признак - отцовство.

Семьи с пьянствующими отцами существовали кое-как - с криком, гамом, драками, плачем, и, подрастая, Борис и Глеб не раз чувствовали свое преимущество, ведь в их семейной телеге мужика не было! Без отца, получалось, жили они понятнее и яснее, и не нужно им было такого, каких вокруг полно: ползают по земле, орут, матюгаются на чем свет стоит, бегают с батогами за собственными детками да женами - хозяева, называется, мужики, кормильцы!

Михаил Гордеевич был решительно другим. Никогда не пьющим. Переполненным делами. Доброжелательным ко всем. У родных отцов к кровным сыновьям интереса нет, а он с Борисом возится почище ста таких отцов!

Ведь если подумать, он Борика и сделал человеком. Еще до окончания школы. Старался для чего-то изо всех сил, учил. Потом потащил на соревнования. А винтовку заграничного производства достать - это же не фунт изюму!

И вот они пришли в тир вдвоем - старший и младший. Пришли попрощаться, завтра Борис убывал. Не в каком-то неизвестном направлении, а со всеми и всякими гарантиями, будто швейцарские часы. Адрес училища, направление облвоенкома, чемпионские грамоты, свернутые в рулон и обтянутые тонкой резинкой. Все. Он пришел пожать руку учителю - почище отца! Сказать спасибо. Обняться на прощание. И на прощанье же сделать десять выстрелов из шмайсера, "скрипочки Страдивари", как говорил Хад-жанов, чудесный майор, добрая душа. Ведь он за все это время ни разу даже голоса не повысил на Бориса, не говоря уж о маленьком Глебке. Что за человек! Да таких мужчин сейчас не бывает.

Хаджанов сидел в своем кабинетике, при появлении ребят встал. Но вперед не шагнул. Глядел на Борю непривычно строго, не улыбаясь. Потом протянул ему металлическую сверкающую штучку - мобильный телефон. Сказал:

- Вот тебе мой подарок! Не забывай! Звони!

А дальше вообще чудо совершилось. Майор повернулся чуть вбок, к Глебке, и протянул ему точно такой же телефон:

- И ты возьми, младший брат! Перезванивайтесь! Друг друга не забывайте! Понимаете?

Они стояли обмершие, оба не в силах найти слова благодарности, а Ха-джанов помолчал и сказал не очень понятное:

- У вас тут с народом что-то происходит. Забываете все. А забывать нельзя. Ни мать, ни отца, ни брата, ни сестру. У нас, у горцев, это священный закон. Почему же русские его позабыли?

4

А потом был вокзал. Мама и бабушка, - каждая то засмеется, то заплачет, - пятеро горевских дружбанов, на лицах которых улыбки сменяют-

ся растерянными гримасами, и Глебка, который не смеется и не плачет - он все выплакал тогда, только узнавши про Борин выбор.

Был он сух как вобла, что ли - все в нем сжалось, ссохлось уже давно и не осталось хотя бы капельки влаги на вокзальное прощание.

Случилась на вокзале и маленькая досада - в тот же, что и Боря, вагон села та длинная по кличке Дылда; оказалось, она тоже куда-то ехала. Глебка, знавший ее с младенческой, можно сказать, поры, поёжился, даже по-стариковски головой покачал, считая ее появление если и не приметой, то каким-никаким неудобством, но Боря… Боря-то его как раз и удивил. Он отчего-то зарделся, вежливо с Дылдой поздоровался, может, повлияло, что она теперь в библиотеке работает, и та доброжелательно кивнула в ответ. Но рассуждать особо было некогда, скоро все заколготились, парни стали Борю обнимать, жать ему руку, даже мама с бабушкой едва успели его расцеловать, а Глебка так просто замирал от страха до самой последней минуты прощания, ожидая, когда же брат обнимет его.

Они так и не сказали друг другу чего-то важного, что обязательно говорят братья при расставании. Вагон медленно поплыл перед ними, и Глеб сначала пошел, а потом побежал. Борис улыбался над плечом пожилой проводницы и торопливо говорил, будто спохватился, что не сказал этого раньше: