— Что же вы такое узнали, любезный друг? Папа Калебассе поклонился, и лицо его просияло.
— Ваша эминенция, вы останетесь мною довольны.
— У вас такое серьезное лицо, что случилось?
— Мне, наконец, удалось сегодня узнать, кто были те двое вельмож.
— Разговор которых вы тогда слышали? Папа Калебассе таинственно кивнул головой.
— Я их, наконец, опять видел сегодня.
— Где?
— Они шли в Люксембургский дворец.
— А!.. У них там должно быть много дел.
— Союзники… — сказал с интимным жестом, понизив голос, папа Калебассе.
— Что? Союзники? Что это значит?
— Заговор, ваша эминенция!
— Может быть, вы и не совсем ошибаетесь, — сказал, улыбнувшись, Ришелье. — Но как же вы это узнали?
— В Люксембургском дворце что-то затевается, ваша эминенция, — сказал Калебассе, делая многозначительное лицо и понижая голос, — там заговор составляют.
— Простите меня, вы думаете?
— Против вашей эминенции.
— Кто же были двое вельмож, которых вы тогда подслушали?
— Увидев сегодня, что они опять идут во дворец, я побежал к дворецкому и спросил, не возбуждая в нем подозрения, их фамилии.
— С чего же вы начали, друг мой?
— Я предложил ему дыни, он их очень любит, разговорился с ним и выспросил его обо всем.
— И кого же он назвал?
— Я отлично запомнил их имена, ваша эминенция! Один был маркиз де Сен-Марс, а другой его приятель — господин де Ту.
Глаза Ришелье сверкнули… доказательство, что известие заинтересовало его.
— Дворецкий не ошибся? — спросил он.
— Нет, ваша эминенция, его слова подтвердились: эти господа были у герцога Орлеанского.
— Теперь скажите мне, любезный друг, как вы узнали о заговоре?
— Я недавно слышал разговор этих господ, ваша эминенция, а сегодня узнал, что во дворце старой королевы нечто затевают. У них там создаются разные планы, ваша эминенция. Они хотят свергнуть вас.
— Вы преувеличиваете, любезный друг! На чем вы основываете свои догадки?
— Не могу объяснить вашей эминенции этого, но такой умный человек, как вы, сразу должен понять в чем тут дело, когда знатные вельможи ведут такие разговоры и сходятся в Люксембургском дворце.
Ришелье невольно улыбнулся.
Он больше узнал из слов старого фруктовщика, чем тот предполагал.
Кардинал видел на придворном балу насмешливые улыбки Сен-Марса, де Ту и понял, что они против него.
Ему ведь известны были тайные планы королевы-матери и герцога Орлеанского, их тайные встречи с герцогом Бульонским и другими гражданами.
Он узнал, что маршал Марильяк был в Люксембургском дворце и в то же время отказался сообщить ему о результате смотра. Все это, вместе с тем, что сообщил фруктовщик, заставляло серьезно отнестись к известию о заговоре.
— Благодарю вас за услугу, — сказал он папе Калебассе, милостиво подавая ему руку, которую тот поцеловал, — продолжайте следить и завтра и послезавтра приходите сообщить все, что узнаете, ко мне в отель. Я награжу вас за труды!
Ришелье отпустил осчастливленного фруктовщика и вернулся, как ни в чем не бывало, к Нинон Ланкло. Она стала расспрашивать его.
— Нашлись кроты, — сказал он, садясь возле нее, — желающие рыть мне яму, но, я думаю, что они сами в нее попадут. Это, однако же, не должно мешать нам, дорогая Нинон.
Я не позволю портить себе часы, которые провожу здесь с вами. Спойте мне одну из ваших хорошеньких песенок и дайте возможность поблагодарить вас за это поцелуем.
Нинон мило улыбнулась и стала петь.
X. АННА АВСТРИЙСКАЯ ПРЕКРАЩАЕТ ДУЭЛЬ В ЛУВРСКОЙ ГАЛЕРЕЕ
После продолжительной тяжелой болезни королева, наконец, встала с постели и пока еще ничего не знала о подробностях своих родов. Доктор запретил окружающим слишком много говорить об этом.
Опасность, в конце концов, совершенно миновала. Анна Австрийская уже была в церкви и благодарила Бога за выздоровление и за рождение малыша. Маленький принц был здоров и весел, королева почти не отходила от него.
Она еще на принимала официальных поздравлений, — но пришел день, когда нужно было исполнить эту скучную, и в то же время неизбежную, старинную церемонию.
В числе первых должен был явиться с поздравлением кардинал Ришелье, а встреча с ним была ей особенно неприятна. Она чувствовала, что приветствия его неискренни и не любила встречаться с ним.
Людовик все больше и больше прислушивался к бесчисленным наговорам, вследствие которых и в нем самом постепенно зародилось неприязненное чувство к Ришелье, заговорщики считали это достаточным для начала действий.
Они рассчитывали, что король не будет мешать им и даже сам, в душе, желает удаления властолюбивого кардинала.
Королева всячески поддерживала эту неприязнь короля, она втайне была на стороне готовившегося против кардинала заговора.
И это было так понятно с ее стороны. Кардинал много заставлял ее страдать и сделался заклятым ее врагом.
Свергнуть его — было ее сокровенным желанием.
А между тем, ей приходилось принимать и его, и его приверженцев, получивших от него высокие должности. Это было невыносимо.
В той части галереи, что вела к флигелю королевы, в последнее время каждый день дежурили мушкетеры Милон, Этьен и маркиз.
С тех пор как король назвал их мушкетерами королевы, они были назначены для исключительной службы при ее величестве.
На Анну Австрийскую успокоительно и как-то благотворно действовала мысль, что у нее под рукой есть постоянно три надежных человека.
Милон поправился от ран и мог выходить на службу, но по бледному, похудевшему лицу его видно было, что он перенес тяжелую болезнь.
Он выздоровел благодаря уходу, которым его окружали в замке, — а главное, благодаря любовной, неусыпной заботе Белой Голубки, снова затем вернувшейся в кладовую, к господину Пипо, не приняв от Милона ничего, кроме благодарности.
Теплое участие, сначала вызванное в нем Белой Голубкой, превратилось постепенно в искреннюю любовь. Его привлекала к ней не одна хорошенькая наружность, но, главным образом, невинность, прямота и благородное сердце, которое он лишь во время болезни имел возможность понять и оценить.
Опытный глаз старухи Ренарды скоро подметил, что не только господин Милон очень заинтересовался Белой Голубкой, но и она также таит в душе чувство, посильнее сострадания к его мучениям.
Кто так самоотверженно ухаживает, как Жозефина, — говорила про себя старая Ренарда, — у того сердце заговорило!
Все это было бы хорошо, — думала она, — если бы только Жозефина была знатного происхождения и имела бы родословную, как выражалась старуха. А то ведь девушка совсем не пара барону де Сент-Аманд, мушкетеру ее величества королевы.
