Хорошо выдержанная ель к мусорнику приезжает гладким рыжим скелетом. Подмести за ней подъезд не сложно, это каких-то сто тысяч взмахов веником. За время подметания можно подружиться с соседями, соскучиться по домашним. А некоторых даже забыть и потом по любви жениться на незнакомке, удачно проживающей в вашей же квартире.
Кроме социального, никакого смысла в подметании лестниц нет. Всё равно иголки будут выползать из ниоткуда, как умирающие, но в целом бессмертные тараканы. Это их романтическая миссия – до августа напоминать про последний ёлкин путь.
Есть, впрочем, старый индейский способ – бросаться ёлками в окно. Мало кто знает, как исполнять эту традицию.
Одни говорят, надо дождаться темноты и со словами «господи, я не виноват» швырнуть ёлку два раза в батарею, потом уже попасть в окно. Если окно было со стеклом и закрыто, гадание на ёлке считается законченным. Если всё выбито ещё в том году, ответ на вопрос нужно искать в подсказках с улицы.
Другие, наоборот, говорят, ёлками в окно бросаться надо по направлению в квартиру. Благо, немало этих красивых деревьев сейчас набросано по мусорникам.
Вот Оленька спрашивает: зачем ты, Слава Сэ, ахинею пишешь?
А у меня Лялька заболела, сижу дома, варю макароны, смотрю, как стиралка внутри себя узоры из простыни складывает. Час уже, а красиво ни разу не получилось. Рожать литературу при таком засильи быта стратегически неверно. Другое дело наплести, как ёлка высохла, отопление подорожало, маринады съедены и, в целом, зима состоялась.
* * *
Наш санаторий снаружи, как дворец. А изнутри, как брошенный амбар под Пензой. Темно в нём, сыро и одиноко. Лишь шакалит по коридорам индийский миллиардер. Не призрак, живой.
Вот однажды спускается миллиардер в заповедные санаторные подземелья, а там лично я сижу на ведре, курю. Испугал меня, конечно. В чёрном-чёрном подвале вдруг чёрный-пречёрный миллиардер, такое не сразу забудешь. Подходит, вежливый весь, спрашивает по-английски:
– М?
В переводе с английского «М» значит:
– Я купил санаторий за два сундука денег. Я мечтал сотворить здесь прохладный рай, чтоб из Индии на лето прилетать с индюшатами. Но в вашей стране никто не делает евроремонтов «под рай», три строительных конторы расфигачили годовой бюджет Камбоджи, а тут по-прежнему пусто и тёмно, как в амбаре под Пензой. Меж тем ваше правительство сказало мне по телефону:
– Оставишь на зиму памятник без отопления, заставим ещё и тюрьму купить, не сидеть же тебе в государственной. Через час приедет комиссия по насыщению латвийских каторг индийскими миллиардерами, что мы скажем ей, о величайший из сантехников, владеющих искусством курить, сидя на ведре?
…Так спросил миллиардер и посморел мокрыми индийскими глазами на меня и на окружающий мороз. И столько было внимания, столько ласки в его «м?», что я ответил развёрнуто:
– Я тут развесил семь километров труб и полтыщи радиаторов. Я вдохнул два мешка цемента, и теперь меня не берёт кокаин. А в вашем подвале болото по пояс, и кто-то плавает в нём, скользкий, опасно толстый. И варить трубы там очень страшно. Особенно когда кто-то в темноте осторожно кусает за попу.
Ещё вода в кране пахнет мезозоем, и химики компании «Липтон» не в силах превратить её в чай. Только в чачу. Огромные местные крысы отнимают у нас, что захотят. Даже обрезки труб, говорят, что на зубочистки. Нас они не жрут, потому что сантехники мельче коров и визжим, если укусить.
А ещё на глазу ячмень и родная жена ушла к режиссёру. У жены шесть знакомых режиссёров и все – Аполлоны, ни одного с ячменём или хотя бы пузатого. Подозреваю даже, эти режиссёры не какают, такие у них талантливые лица. То есть шансов на любовь у меня – ноль. А я, как назло, в этом году непрочь.
И теперь невроз – моё второе имя. Поэтому, если всякие тут обезьяны будут мне мыкать, я возьму ацетиленовую горелку и выжгу на их левой ягодице фас безвременно сбежавшей жены, а на правой – профили всех шести её режиссёров. И будет эта задница чемпион по красоте среди всех миллиардерских задниц.
Так и сказал. Только по-английски:
– Афтер уан оур хера вил би варм эднд бьючифул.
И повернул задвижку. Всё было готово, как раз. В общем, душевно так поболтали.
* * *
Не умеете ли вы варить супы так, как не умею их варить я?
Мне сказали, тут всё дело в интуиции.
Однажды под руководством интуиции я наколдовал целое ведро вонючей жижи.
Пробовать никто не захотел. Даже мамин ротвейлер струсил. Он уполз от миски жопой в дверь. А ведь, бывало, камни жрал.
Тогда я применил точный расчёт. Нашёл рецепт Божественного Борща, весы, хронометр, спланировал каждое движение, забрызгал кухню в цвета весеннего болота – але оп! – готово новое ведро, круче первого.
Если б смех ротвейлера считался признаком успеха – это был бы самый успешный суп нашей с вами современности.
Но вот настало Сегодня.
Сегодня всё было наверняка. Оружие победы – две банки готовой солянки, их только в бульон всыпать.
Девяносто пять минут варил говядину, всыпал, размешал, понюхал и как-то сразу понял, чем можно было бы повернуть вспять коней апокалипсиса.
Мамин ротвейлер, кстати, умер год назад. Загодя. Как знал…
Я верю, в лабиринтах канализации живут мохнатые зелёные монстры, добрые внутри. Они-то меня любят, зовут кормильцем и благодетелем.
* * *
Маша учится в немецкой школе. Получила цвай за диктант. Ходит мрачная и торжественная.
Когда-нибудь об этом периоде её жизни я напишу книгу:
«Формирование нордического характера, или Восемь способов помыть посуду арийской девочкой».
В третий день исправления трудом говорит:
– На человеческой шее есть такая точка, если на неё надавить – сразу глаза вылезут. Нам учительница пения рассказала.
Зная теперь, что в их школе проходят по пению, боюсь представить их программу по физике.
* * *
Бард Александр песню сочинил, из чего сразу понятно: подлец. Позвонил в ночи, чтобы проверить на мне своё аллегро мистериозо.
О! Вы не представляете, как беспощадны бывают барды к людям уставшим, готовым уже лечь в постель. Барды выползают из чёрных телефонных шорохов, когда гадостей сегодня больше не ждёшь. Они могут за неделю натошнить триста новых песен и потом петь их всю ночь, прямо вам в мозг.
Песня попалась приличная, кстати. Куплеты не длинные, того и гляди всё кончится. И звук в телефоне хороший, будто кто-то жалобно помирает за озером, вдали.
Но в районе восьмого куплета Александр роняет телефон, от волнения. Я слышу шум, треск, и вдруг далёкий его голос:
– Слава, ты где?! Ты где, Слава?! Аня! Аня! Я телефон уронил, со Славой. Не могу найти!
И прямо слышно, прибегает Аня, дочка, двадцати лет. Сероглазая, в халате. И оба они куда-то лезут, под столы и тумбочки, пыхтят и зовут меня по имени. И так это трогательно, так приятно, что красивая Аня обо мне заботится. Меня теперь редко ищут вот так, под тумбочками, не целованные в колено шатенки. Представилось даже, это я сам закатился, пластмассовый, беспомощный, ни ручек, ни ножек нет, безутешно моргаю кнопками, зову их слабым голосом:
– Саша! Аня! Я здесь! За кошачьей миской!
Отзывчивая Аня нашла меня и вытерла о халат, судя по звуку, где-то в области подмышки. С тех пор всё думаю о телефонах, йоркширских терьерах и всех, кто живёт, судьбой прижатый к молодой и тёплой сисе. И всё из рук валится.
* * *
В костюме вспотевшего отца ходил на утренник.
Было просто и мило, снежинки и зайцы. В секс-шопе купили партию заячьих ушей розовой масти. Два мальчика пришли в костюмах пауков, им тоже выдали уши, родители улыбались в их сторону несколько иронически.
Воспитательница представилась феей зимы. Она уже много лет пример детям, что делает с людьми хороший аппетит, она была фея-дирижабль, родители в страхе поджимали ноги. В середине праздика от хвоста феи отпало перо, снежинки бросились с криком «чур моё», стали драться, иногда ногами. На миг закружилась как бы красивая метель. Чёткими командами «встать в строй», «фу, дрянь какая» и «выплюнь каку» родители разогнали непогоду. Это оказался хороший и дешёвый способ, не то что облака серебрить серебра аммонием.
Зайцев перо не взволновало. Другое дело, если бы из феи выпал танк или гвоздь. Была бы битва зайцев, тоже отличное зрелище. А так лишь одному за весь праздник наваляли и то по любви. Он был в костюме каратиста, снежинка Алиса его за это полюбила. На ней самой было фантастическое платье, расшитое боем ёлочных игрушек. Чтобы как-то привлечь внимание, снежинка выписала зайцу три пендаля подряд. Но острые края её украшений выглядели вредными для здоровья, заяц не решился ответить взаимностью. Лишь подставлял вторую ягодицу, получив по первой. Он был каратист и христианин одновременно.
