В участковом мозгу тем временем ссорились злой мент и добрый ботаник. Мент требовал всех пересажать. Ботаник искал добра и человечности. Капитан выслушал обоих и приговорил: простить, но урожай уничтожить. И ушёл.
Наш безымянный друг сам повыдергал свою мечту и стал жечь в кастрюле, на кухне, малыми порциями, включив кухонную вытяжку в режим вертикального взлёта.
Вытяжка честно запихала дым в трубу. Оттуда что-то попало в небо, но лучшие клубы достались соседке сверху. Через полчаса она спускается, смеётся вся.
– Слушайте, говорит, что вы готовите такое вонючее? Я вас хотела убить сначала, но стало ужасно смешно, какой вы всё-таки дурак в кулинарии. И не разбираетесь в специях.
Потом они вместе хохотали над соседями, залитыми сразу из двадцати четырех аквариумов. Потом слушали Генделя и плакали в терцию, такой этот Гендель проникновенный. В полночь, взявшись за руки, побежали на вокзал в тошниловку и потратили на еду недельный бюджет крупной африканской деревни. А утром проснулись вместе, одетые и обнявшиеся. Причём, с его слов, он молчал весь вечер и только любовался ею. А она говорит, что впервые мужчина довёл её до полного женского счастья одними рассказами.
Вот так смирение и труд, пусть кривым путём, привели к хорошим результатам в виде регулярного секса. Надо бы и мне как-то не пропасть, с моими унылыми кактусами. Куплю им, что ли, свежих какашек и металлогалогенных ламп побольше.
* * *
Возвращались с фестиваля ночью. Тут шофёр наш говорит:
– Теряю вдохновение. Надо взбодриться.
И купил на заправке кофе в картонном стакане. Сел в машину и опять сказал: «Надо взбодриться».
И вылил покупку себе на штаны, в район трусов. И правда, долго потом был бодр.
Я знаю тысячу способов борьбы со сном. Я видел, как сержант Петренко ел в дороге чеснок. Шесть часов подряд. Потом сержанта тошнило, потом всё в сержанте горело. Бодрость пришла, но какая-то мучительная.
А другой сержант, Булкин, стоял у знамени на посту. Чеснока он с собой не имел и все надежды возложил на онанизм. Проявил, так скажем, солдатскую смекалку.
Но онанизм не оправдал. Ночью в штабе тихо, лишь дежурный по части как бы дежурит, на самом деле тоже спит. Только этажом ниже.
И вот просыпается дежурный от шума, грохота, а это сержант Булкин по лестнице катится и гремит автоматом. И голая сержантская пися молча бьётся о ступени.
…А можно просто массировать уши.
Минус этого приёма – к утру уши сильно распухают. Вернуться домой с большими красными ушами некоторые считают двусмысленным. Обожжённая кипятком промежность гораздо естественней смотрится. Жена с порога понимает, как было трудно, и только один оставался выход – кофе туда.
Какие весёлые танцы, сколько жизни в глазах, какое остроумие обнаруживает простой украинский мужик, стоит обработать горячим напитком его бикини, место нежное, отзывчивое к термическим воздействиям!
Пить кофе внутрь человека тоже помогает. Но не так.
* * *
Идеальная женщина умна, добра и с круглыми коленками. (Коленки – всемирный критерий женской красоты.)
На деле таких женщин не бывает. Больше двух добродетелей в одну женщину не лезет. Поэтому лояльные мужчины выбирают между «добрая» и «красивая». Или «с круглыми коленками» хотя бы.
Умных избегают. За умом погонишься – женишься на динозавре.
Так вот, про красоту, ум и доброе сердце.
Она была внучкой секретаря политбюро рабочей партии Мозамбика. А он – капитан дальнего плавания Сергей. Он приходил в Мозамбик раз в три месяца, и крокодилы в Замбези шептали друг другу:
– Братья, тише жуйте ваших зебр, к нашей Мтенде приехал капитан Серёжа.
И все удивлялись, какое светлое и красивое чувство вырастает иногда из обычного секса между русским капитаном и африканской принцессой.
– Выходи за меня, – сказал однажды Сергей, внимательно соизмерив свои возможности с её потребностями. Результаты измерений советовали бежать, побросав гигиенические принадлежности. Но Серёжа твёрдо верил в моряцкое Счастье.
…В ответ принцесса Мтенде села, голая, в кровати. И сверкнула чёрными мозамбикскими глазами. И сказала, торжественно блестя чёрными мозамбикскими коленками:
– Я подарю тебе пальму. Если будешь помнить меня, на ней вырастут плоды. И тогда я сама к тебе приеду.
– Какие ненужные, обременительные условности! – возразил Серёжа, только другими словами. Он имел в виду, в основном, пальму.
– Поехали сейчас. Я тебе потом лиственницы пришлю полный Мозамбик.
– Нет, – ответила принцесса Мтенде, – сложные мистико-культурные традиции моего племени, основанные на аутентичных архетипах женской вредности, не позволяют мне вот так бросить дедушку, секретаря политбюро. Кроме того, у меня тут дел по самое Килиманджаро, банан не полот, кокос не убран, в курятнике дыра, леопарды сквозь неё цыплят пожрали. Бери растение и уезжай, русский боцман Серёжа. Как урожай поспеет, пиши, я приеду.
Таможенникам Серёжа признался, что давно мечтал стать пальмоводом. Кактусы у него в детстве дохли. Мамины традесканции, едва он входил в двери, выскакивали в страхе из горшков и пытались бежать, опираясь на слабые корни. А пальм никогда не было. С пальмами, сказал Серёжа таможенникам, должно сложиться.
– Ну давай, – разрешили таможенники, предварительно порывшись у пальмы в паху на предмет контрабанды. И добавили обидное слово: – Ботаник!
На время рейсов Сергей изобрёл автоматический полив. Очень скоро этот полив автоматически полил соседей на много-много этажей вниз. Много-много спасателей целовали и кусали Серёжину дверь и догадались лишь, что она сделана из чего-то очень твёрдого. Потом Серёжа из Африки позвонил брату, у брата были ключи, он приехал и показал, как надо открывать двери.
Через три месяца Серёжу встретила пальма с полностью порушенной психикой. Она пережила потоп, потом засуху, и если были в ней намерения нарожать маленьких пальмочек, то все прошли. Дерево каждым листиком ощущало, как жильцы дома косятся на неё сквозь дверь. В такой атмосфере нестись кокосовыми орехами никому не приятно.
В следующий отъезд Сергей нанял в пальмоводы родного брата. И уже через месяц брат прислал фотографию. На ней пальма цвела лохматыми белыми цветами, немножко похожими на украденные с кладбища георгины. Ещё через месяц на фото зеленели три ровных шарика под самой кроной.
– Мальчик, – нежно и неправильно подумал Серёжа на пальму.
Следующую фотку, с тремя уже огромными орехами, Сергей переслал в Мозамбик, принцессе. И вы не поверите, его Мтенде приехала.
Она внимательно осмотрела пальму, обняла Серёжу и сказала по-африкански что-то ласковое, похожее на «ты мой храбрый крокодил».
Под утро, когда в каждом слове много смысла, но его никак не ухватить, Сергей прошептал:
– Не могу поверить, что ты здесь.
И она прошептала в ответ:
– Понимаешь, я всем своим мужчинам дарю пальмы. Чтоб надежда жила и всё такое. Мужчины стараются, поливают неделю или месяц. Потом к ним приходит другая женщина, без аграрных претензий, и всё. Мы делаем вид, что ничего не было.
Только ты, Серёжа, год старался, а потом ещё придумал к финиковой пальме прилепить кокосы столярным клеем. Это так смешно и трогательно, что я взяла и приехала.
– Вообще-то, сначала я думал наклеить бананов, – осторожно пошутил Серёжа.
В общем, удачно всё сложилось. Он её любил за добродетели, она его за находчивость. Только брату эротики не перепало, зато досталась жилплощадь с пальмой.
Это ещё что. Одна знакомая девушка влюблялась в тех, кто её смешит. В ней было полно изюминок, виноградник была, а не девушка. Мальчики в её честь учили книжки анекдотов, а она вышла за военного с красивыми усами. В женской любовной мотивации всё ужасно запутано.
* * *
Однажды я полюбил гимнастку. Мы встретились случайно. Это было в армии, мне доверили охранять склад бензина. Был дождь. Гимнастка была напечатана в газете, ветер и непогода прилепили её к столбу вместе с изданием. Я отлепил пару страниц почитать, потому что мало найдётся дел скучнее, чем охрана Родины в виде бензина. И любовь нечаянно нагрянула, когда её совсем не ждал.
Типографы не сумели передать черт лица. Зато ноги пропечатались отлично. Судя по коленкам, изображённая была человеком отзывчивым, лиричным и с тонким чувством юмора. Возможно, на ощупь её лодыжки показались бы стальными, но мне захотелось умереть, обвиснув на них влюблённой Квазимодой.
