— Три двадцать, — холодно произнесла официантка.
— Четыре, — Андрей разжал кулак с приготовленными заранее измятыми бумажками, — держите четыре, — в голосе его появились угрожающие нотки, — и сдачи не надо!
Стало прохладнее. День остывал. Друзья перешли Аничков мост, чуть замедлив шаги у ограды. Над крышей лодочной станции трепетал застиранный бледно-розовый флаг. Тесно прижатые бортами лодки веером расходились от серого дощатого пирса.
— Были бы у нас знакомые студентки, — говорил Васька Рябов, — можно было бы на лодке покататься…
Они прошли метров двести по Невскому, свернули на Литейный, остановились возле тира. Стойка была покрыта истертой ковровой дорожкой. Четыре лампы под жестяными козырьками ярко освещали противоположную сторону. Там были укреплены фигурки, грубые, аляповатые, рябые от пуль. Они то и дело переворачивались, повисали вверх ногами, на месте жирного империалиста в цилиндре вырастал фиолетовый негр со сжатыми кулаками, львы прыгали через обруч, лопасти мельницы сливались в ровный блестящий круг, а когда флотский мичман всадил пулю в едва различимую белую точку, сначала раздалось шипение, а потом зазвучали слова довоенной песни:
В запыленной связке старых писемМне недавно встретилось одно,Где строка, похожая на бисер,Расплылась в лиловое пятно…Что же мы тогда не поделили,Разорвав любви живую нить…
— А! — сказал хромой начальник тира. — Вот служивые покажут, как нужно стрелять.
— Это же не боевое оружие, — возразил Андрюха, — из боевого я бы показал, а тут все мушки сбиты, и траектория как у футбольного мяча…
Друзья облокотились на стойку. Рябов прицелился в гуся. Мишень, была величиной с чайное блюдце. Он слышал, как полный юноша с бакенбардами, наклонившись и не отрывая щеки от приклада, сказал своей знакомой:
— В тире, как нигде, мы ощущаем тождество усилий и результата.
«Видать, не русский», — подумал Рябов.
Гаенко промахнулся. Васька тоже. Через минуту пульки кончились.
— Ну и ружья у тебя, хозяин, — сказал Андрей, — из такого ружья по динозаврам бить, да и то в упор. Слыхал про динозавра? Большой такой…
— Целиться надо как следует, — усмехнулся хромой, — а ну смотри!
Он поднял ружье и тотчас же выстрелил — зеленый арбуз распался надвое.
— А ты говоришь, — некстати произнес Гаенко, и друзья покинули тир.
Заметно стемнело. В свете неоновых огней лица прохожих казались бледными, осунувшимися. Мир выглядел ожесточенно, загадочно, трудно. Все наводило на мысль о таинственной глубине и разнообразии жизни.
— Куда мы теперь? — спросил Васька Рябов. — Вот если бы с девушками познакомиться, — мечтательно он, — да к ним бы в гости зайти, и не то что волю давать, а так посидеть, чаю бы купили, сахару…
— Это запросто, — сказал Гаенко, — это в элементе. Ты только покажи, какая тебе нравится.
— Да я не знаю, — смутился Рябов, — все они ничего.
— Эта слишком толстая, — прикинул Андрюха, — а какая-то задумчивая. Может, сифилис у ней…
— Да ну? — удивился Васька. — А ведь никогда бы не сказал, в очках, с портфелем…
— Во-во, — заверил Гаенко, — эти-то самые опасные и есть.
Солдаты миновали витрины «Динамо» с мотоциклом «Иж-Юпитер» и рядами двустволок, обувной магазин, пирожковую, за стеклами которой толпились люди, бордовый фасад с кариатидами, шумный перекресток на углу Литейного и Чайковского, а там дома внезапно раздвинулись, и они вышли на набережную.
— Смотри, — вдруг шепнул Гаенко, — видишь?
Мимо почти бежали две девушки в одинаковых курточках.
— Девушки, — каким-то изменившимся, высоким голосом сказал Гаенко. Маленький и кривоногий, он едва поспевал за ними. — Девушки, вы не нас дожидаете?
Те ускорили шаг, не обернувшись. Гаенко сказал:
— Дела у них. Может, экзамены сдают.
— Наверное, — поддакнул Рябов и добавил: — А у меня в Ленинграде знакомая есть.
— У тебя?! — до обидного поразился Гаенко.
— Три года назад у нас веранду снимали на лето. И дочка у них была, Наташа. На лицо и на фамилию всех помню, только адрес забыл. В гости звали…
— Да как же ты в Ленинграде найдешь человека по фамилии? Тут одних Петровых миллион.
— В том-то и дело, что фамилия редкая — Ли.
— Как?
— Ли.
— Просто Ли?
— В том-то и дело.
— Пошли в Ленсправку, есть такая будочка. Там за пятак кого хочешь найдут, любого рецидивиста.
Старушка в будке долго листала толстую книгу, переспрашивала и отчего-то сердилась.
— Фамилия?
— Чья, моя?
— О, господи! Того, кто вам нужен.
— Ли.
— Как?
— Ли, — отчетливо повторял Васька, — лэ, и-и, Ли.
— Инициалы?
— Да вроде бы из русских.
— Инициалы, я вас спрашиваю.
— Русские, я же сказал. Отец, тот на китайца смахивает малость, а Наташа русская…
— Нет, вы просто издеваетесь! Имя-отчество мне надо знать.
— Так бы и сказали. Чье, мое?
— Я этою не вынесу… Имя-отчество того, кого разыскиваете.
— Вот этого не знаю, не помню!..
В Ленинграде оказалось два семейства по фамилии Ли. Гаенко записал оба адреса, на Марата, 12 и в Дачном.
— «Малыша» возьмем? — сказал он. — Думаю, не повредит.
Дом на Марата был украшен старинными лепными колоннами. Солдаты миновали полутемный двор. По углам возвышались мусорные баки. Чахлый газон с оградой из проржавевших труб лишь подчеркивал массивное убожество этих неоштукатуренных стен с желтыми и розовыми окошками. Старик с лохматой болонкой указал им дорогу. Солдаты поднялись на четвертый этаж.
— А не попрут нас отсюдова? — вдруг испугался Гаенко.
— Так ведь сами звали. И потом, кабы мы пьяные или что…
Дверь отворил рослый мужчина с жесткими прямыми волосами. На нем была теплая домашняя куртка. Увидев военных людей на площадке, мужчина забеспокоился. Гаенко козырнул.
— Здравия желаем, — бодро начал он, — мы извиняемся…
Но по коридору уже шла девушка, взволнованная, рыжеволосая, в какой-то странной треугольной накидке.
— Папа, это же Вася, — крикнула она, — сын тети Шуры из Боровлянки, помнишь, он меня еще курить учил! Заходите, мальчики, ну что же вы?..
Пол в квартире блестел, отражая свет импортных немецких бра. Рябов и Гаенко молча стащили сапоги, обернув портянки вокруг голенищ. Когда друзья шли по коридору, тесемки от галифе волочились следом. Гаенко достал из кармана «маленькую» и нес ее перед собой, как фонарик.
— Да тут можно баскетбольные кольца повесить! — воскликнул он.
Комната была просторная, с высоким потолком. На фоне старинной темной мебели выделялись пестрые безделушки, кричащие яркие репродукции, заграничные конверты от пластинок. В кресле сидел худой печальный юноша с интеллигентным лицом. За его спиной девица в брюках перелистывала книгу.
— Я вам шлепанцы дам, — сказала Наташа.
— Да ничего, и так сойдет, — отмахнулся Гаенко. — Абстракция? Уважаю, — добавил он, показав на одну из картин.
Наступила тишина. Чтобы как-то ее заполнить, юноша, который назвался Федей, включил магнитофон. Раздались тоскливые звуки. Гаенко с «маленькой» в руке стал притоптывать в такт. Затем он сказал, шевельнув пальцами босой ноги:
— А вот у нас в Перми был случай. Один мужик ботинки носил сорок восьмого размера. В магазинах не достать. А ему из дому не в чем выйти, старые начисто прохудились. Короче — завал. Что делать? Он и в министерство писал, и в газету обращался, ничего не помогает. Тут ему жена и говорит: «Ты бы, Паша, мозоли срезал». А мозоли у него были — это страшное дело. Мужик послушался, наточил саксан и р-раз, все мозоли долой! Теперь он сорок третий размер носит и хоть бы хны…
Все то время, что Андрюха рассказывал, Наташа и ее гости как-то встревоженно переглядывались. В конце интеллигентный юноша фальшиво засмеялся, а Васька Рябов покраснел.
— Рассказали бы, как вы служите, — попросила Наташа.
— Пардон, но это военная тайна, — отчеканил Гаенко.
И снова наступила тишина.
— Сообразим, — поднялся Гаенко с «маленькой» в руке, — что-то стало холодать, не пора ли нам… — Он умолк, выжидательно глядя на девицу в брюках.
— Поддать, — с испугом шепнула та.
— Что-то стали ножки зябнуть, не пора ли нам…
— Дерябнуть, — еле слышно пролепетала гостья.
Наташа достала рюмки. К удивлению Рябова, девушки тоже выпили. «Верно, белое пьют, не соврал Андрюха».
— Вы бы рассказали что-нибудь, — обратилась хозяйка к Ваське Рябову.
— А чего рассказывать?
— Ну, я не знаю, мало ли…
— Зато он штангу жмет сто килограмм, — вставил Гаенко.
— Ого, — произнесла Наташа, — Федя, ты бы мог?
