class="p1">У него серьезное лицо, подумала она, когда он сделал шаг вперед и снова отступил.
Угрюмое. Немного неприступное. Но решительное. Она решила, что оно ей нравится.
Оно внушало ей чувство безопасности.
Она спросила: откуда ты? Хотя уже и так догадывалась.
Он ответил: из Гонконга.
Что изучаешь?
Математику. А ты?
Историю. Почему математику?
Мне она легко дается. И нравится. А почему историю?
Я ее понимаю.
Разве не все ее понимают?
О, ты не поверишь. В ней много слоев.
Каких слоев?
Разве в математике нет слоев?
Для меня ― нет.
Она засмеялась. Я бы назвала тебя высокомерным, но ты произнес это как очевидный факт. Как то, что Земля круглая, а солнце всходит на востоке.
Ну, как дважды два ― четыре.
А. Непреложные истины.
Разве в истории нет непреложных истин?
Не знаю. Это ты мне скажи.
На секунду они встретились взглядами и одновременно отвели глаза.
Он откашлялся. А ты…
Я родилась здесь.
О.
Короткая пауза. Но не неловкая. Легкая, полная возможностей.
Она снова поднесла сигарету к губам и спросила:
ты здесь кого-нибудь знаешь?
Кевина. Ты знаешь Кевина?
Нет. Но я о нем слышала.
Правда? От кого?
От белых друзей, которые постоянно спрашивают, знаю ли я еще одного их знакомого китайца.
Он засмеялся. Смех был сдержанным, напряженным ― словно он смеялся нечасто и старался не расплескать драгоценную радость. Она обратила внимание, что его одежда ― джинсы и простая рубашка с воротником ― слегка мятая, словно ему не было дела до внешнего вида.
Кожаные ботинки тоже были старыми и поношенными и слегка облупились у подошв. Она заметила, что у него были длинные проворные руки: как он крутит сигарету между пальцев, курит, отводит ее от лица, стряхивает пепел в грязь, снова затягивается.
Мы раньше не встречались, спросила она, сама удивившись своему вопросу.
Пару секунд он размышлял. Нет, вряд ли. Я бы запомнил.
Игривая улыбка. Может, мы родственники?
Он застонал. О, не говори так.
Ну, наши друзья сказали бы, что это отличная шутка…
У меня здесь особо нет друзей.
Она сделала вид, что разглядывает розовые кусты.
Ну, надеюсь, что хотя бы один друг у тебя есть.
Снова улыбка. Я тоже надеюсь, сказал он. Может, ты и права. Может, мы уже встречались.
У тебя бывают сны, когда тебе…
Кажется, что происходящее уже когда-то происходило, перебила она.
Да. У него перехватило дыхание. Их глаза встретились.
Мне постоянно такое снится, сказала она.
Мне тоже. В его улыбке было что-то игривое. Может, это был тот самый момент.
Она усмехнулась. А может, просто двое очень одиноких азиатов встретились на отвратительной вечеринке.
Да, может и так.
Затем из дома послышались ликующие голоса: двадцать, девятнадцать, восемнадцать…
Оба резко отвели глаза.
Она сделала шаг вбок, подступив чуть ближе.
Хороший вечер, сказал он. У тебя красивое платье.
Она почувствовала, что слегка улыбается. Интересно, как ты его разглядел, если я в куртке.
Он пожал плечами. Я видел тебя в окно.
Десять, девять, восемь, семь…
Она осмелела: хочешь потанцевать, спросила, не глядя на него. Ну, потом?
Извини, сказал он, я не танцую.
Три, два, один… С НОВЫМ ГОДОМ!!!
Перед ними стали взрываться салюты, озаряя машины и дома вдоль улицы золотистым дождем. Потом ― всплеск фиолетовых, оранжевых и зеленых звезд. Она почувствовала, как у нее невыносимо горят щеки.
Она бросила сигарету в розовый куст. Ну ладно, сказала она. И вернулась в дом, оставив его снаружи.
Несколько минут он стоял один, глядя на салют. Затем тряхнул головой, бросил быстрый взгляд ей вслед и направился домой.
Пегги
1937
Первым воспоминанием Пегги был летний вечер, когда отец привел ее, маленькую девочку, на пристань, где над водой кружили чайки, а в доки заплывали корабли. Он поднял ее и посадил на плечи. Ей было, наверное, всего четыре или пять лет ― точно она не помнила. Единственное, что она знала, ― что чувствовала себя свободной как птица и считала отца самым сильным, самым замечательным человеком на свете. Смотри, горошинка моя, говорил он ей по-кантонски, указывая на волны. Смотри, какое синее небо. И она смеялась своим детским смехом, махала руками и пыталась ухватить облака пухлыми пальчиками. Мы с тобой остались вдвоем, сказал отец. И пока я здесь, ты никогда не будешь одинока.
Матери в этом воспоминании не было.
Как и во всех других.
Впервые Пегги заговорила с отцом о матери, когда ей было шесть или семь лет. Она вернулась домой в слезах, потому что мальчишка с Нанкин-стрит обзывал ее. Во время ужина она угрюмо сидела за столом, не притрагиваясь к приготовленным отцом димсамам и жареной курице. Выуживая палочками рис из миски, он взглянул на нее и поднял бровь. В чем дело, резко спросил он. Почему ты не ешь? Она вытерла глаза рукавом. Па, что такое шлюха, спросила она. Отец отставил свою миску и нахмурился. Где ты услышала это слово, спросил он. От одного мальчика, пробормотала она, опустив глаза. Какого мальчика? Его лицо было мрачнее тучи. Ну просто от мальчика, сказала она. Я не очень-то его знаю. Но он сказал, что моя мать была шлюхой. Это правда? Я… я не знаю, что это значит. Отец долго молчал. Затем он тряхнул головой, взял палочки и снова принялся за еду.
Твоя мать была честной женщиной, отрезал он. Не верь тому, что говорят люди. Но что с ней случилось, спросила Пегги. Снова молчание. Затем, не глядя на нее, отец сказал: не спрашивай меня больше о матери. Она не вернется. Это все, что тебе нужно знать.
Она не вернется, сказал он.
Но значит, она жива, подумала Пегги.
Она где-то там. Ждет.
Теперь ее отец уже не самый сильный на свете. У него болит левое колено ― после травмы, которую он получил у доков, перетаскивая груз. При ходьбе ему приходится опираться на палку, а после одной особенно суровой зимы у него начался жуткий кашель, от которого он сотрясается всем телом и часто задыхается.
Но когда его здоровье стало слабеть, он сказал ей: кафе я закрывать не буду. Что бы ни случилось. И вот он хромает по старому, пустому, холодному помещению с облупившейся краской на стенах, готовя чай и димсамы, приветствуя посетителей громкой болтовней и теплой улыбкой. Она ворчит, что он
