class="p">Ева
2011/1994
Ева любит цветами.
Теплый золотой, нежно-голубой, красный цвет закатного неба.
Темно-зеленый, неоновый розовый. Желтый, яркий, как подсолнух.
С момента, как она научилась держать в руках кисть, мать говорила ей:
«Моя дорогая, выбирай цвета, от которых у тебя разрывается сердце», и
поэтому
после того ноября большинство работ Евы
черно-белые. Иногда в них появляется темно-синий и серый ― цвета дождя, льющего за окном, и дождя, моросящего внутри.
Иногда она скучает по другим цветам,
когда тяжесть в голове становится почти нестерпимой. Но по крайней мере,
говорит она себе, я продолжаю рисовать, рисовать, рисовать. А что еще делать?
Бабушка постоянно твердит ей:
― Твоя мать не хотела бы, чтобы ты все время рисовала.
Однокурсники в университете бросают на нее любопытные взгляды и спрашивают:
― Хочешь как-нибудь погулять с нами?
Но она всегда отказывается.
Преподаватель, прищурившись, разглядывает ее портфолио:
― У вас очень самобытный стиль. Но я не вижу в вашем искусстве замысла.
И она закусывает нижнюю губу, ничего не отвечает, приходит домой и ложится на пол в центре спальни, мечтая,
слушая голоса из прошлого, которые нашептывают и нашептывают,
пока она не закроет глаза, оставляя свою жизнь позади и просыпаясь лишь тогда, когда мир и его цвета слегка отличаются от привычных.
Ее прабабушка Мэри в надежде стоит у моря.
Ее мать Лили сидит на Примроуз-Хилл, погрузившись в мечты.
Иногда она видит чудовищ. Олень с тремя глазами и черной дырой во рту.
Единорог с двумя рогами. Каменный грифон. Медведь с когтями вместо глаз.
― Тебе нужно чаще гулять, ― говорит Томми.
Но она качает головой, закрывает глаза, слышит где-то в глубинах сознания голоса, зовущие ее по имени,
и перед ней снова предстают лица: молодой китаец в лодке борется за жизнь.
Другой молодой человек в море глядит в лицо шторму.
Старая женщина лежит в постели, силится сделать вдох, умирает.
И она берет карандаши и кисти и ― черт возьми, почему цвета не возвращаются?
Но, по крайней мере, она рисует,
рисует, рисует.
― Как ты с этим справляешься? ― спрашивает она Томми в одну из редких ночей,
когда прокрадывается к нему в комнату и прячется под одеялом, чтобы поговорить.
― С чем? ― спрашивает он.
Она выразительно смотрит на него, и он пожимает плечами.
― Хм, ― говорит он. ― Наверное, для тебя все иначе. Я не слышу эти голоса.
― Как думаешь, почему их слышу только я?
― Наверное, потому что ты сумасшедшая.
Она закатывает глаза.
― Ты правда думаешь, что сейчас время для шуток?
― А я не шутил, когда сказал, что ты сумасшедшая.
Она бьет его по руке.
― Ты можешь хоть иногда быть серьезным?
― Не знаю, Ева. ― Он качает головой. ― В этом мы все разные. Ты, я, мама. Отец. Я уже перестал пытаться понять почему.
― Мама всегда говорила, что в своих путешествиях ты должен узнать что-то важное. Поэтому ты возвращаешься в один и тот же период. Как думаешь, это правда?
Ее брат пожимает плечами.
― Не знаю. Мама иногда слишком хорошо обо мне думала. Отец считал, это потому, что я просто не способен попасть куда-то еще.
― Это не так.
― Ну… как знать? Сейчас я уже думаю, что он мог быть прав.
― Ты не можешь этого знать. Может, ты просто… ― Она морщится и поправляет очки в широкой оправе. ― Может, просто ты еще не нашел то, что должен.
Его лицо становится серьезным. Она никогда не видела его таким. Почти застывшим, будто высеченным из камня.
― Не знаю, ― снова говорит он. ― Может, и нашел… Я просто… Не знаю.
Она решает не расспрашивать его. В конце концов, что такого они еще могут узнать.
Порой, поднося карандаш к бумаге и рисуя набросок розы с шипами, она думает, что уже знает самые мрачные секреты этой жизни.
В мире не осталось ничего нового.
Ей становится все труднее выходить из дома, даже из комнаты.
Университет больше не кажется ей полным новизны волнующим приключением, о котором она мечтала в детстве;
как ей идти в студию, полную незнакомцев, и наносить краски на пустой холст?
Как снова сделать золотой теплым? Или красный ― насыщенным? Черный ― темным и дерзким?
Даже когда она одна в своей комнате, линии, которые она рисует, начинают сплетаться в сцены и лица, которые она постоянно видит во сне.
Она слышит голос бабушки снизу: «Ева, тебе разве не нужно на занятия?»
Но не отвечает. Укрывается одеялом с головой и при свете прикроватной лампы представляет черты лица матери.
Через некоторое время раздается стук.
В дверях стоит Томми. Она выглядывает из-под одеяла.
― Это бабушка тебя прислала?
Томми кивает.
― Она злится, ― говорит он. ― И я тоже волнуюсь. Немного. Просто… ― Он чешет в затылке. ― Возьми себя в руки.
― О чем ты?
― Просто притворись. ― Он пожимает плечами. ― Ева, это не так трудно.
Она думает, что уже это говорила, но все же говорит снова:
― Томми, я не ты.
Закончив портрет матери, она погружается в темноту.
Ее кто-то зовет. На сей раз это кто-то новый; она чувствует, что сердце едва не выпрыгивает из груди.
Теплый воздух. Ветер приносит какой-то резкий запах. Возможно, металла. Или дождя. Еды, готовящейся на огне.
Она слышит речь на кантонском. Открывает глаза, смотрит прямо на небо и видит солнце.
Слева и справа ― рестораны с витиеватыми вывесками на китайском;
она стоит на переполненной улице Гонконга в середине дня.
Отойдя с дороги в пустой переулок, она оглядывает себя, ожидая, когда начнет материализоваться. Откуда-то исходит свет.
Но не от солнца, а откуда-то изнутри.
Она поворачивается и видит на другом конце переулка миниатюрную молодую женщину.
На вид она с Евой одного возраста, чуть постарше.
При виде ее круглого лица, обрамленного стильным «бобом», и теплых глаз у Евы перехватывает дыхание.
Завидев Еву, она останавливается. Неуверенно, но с явным любопытством.
В воздухе что-то витает, и они обе это чувствуют.
Кто вы, спрашивает женщина по-кантонски.
Вопрос звучит как «я ждала этого момента всю жизнь».
Ева делает шаг вперед и называет свое имя.
В лице женщины отражается узнавание.
Вы меня знаете, спрашивает Ева. Ее кантонский оставляет желать лучшего, но сейчас слова, слетевшие с ее губ, впервые звучат естественно.
Возможно, говорит женщина. Она тоже делает шаг вперед. Вы так на него похожи.
У Евы кружится голова. На кого?
