смещаться в правую руку, сначала перегрызая мне плечо, а потом, опускаясь ниже на локоть.
Слезы уже не текли, они лились градом.
— Помогите, — тихо выдохнула я, стараясь ещё держаться на одной руке, на левой. — Помогите,— произнесла я в трубку, и в этот момент диспетчер бодро уточнила:
— Что у вас случилось, где вы находитесь?
Заплетающимся языком я с трудом назвала адрес, подозрение на сердечный приступ.
Я поняла, что у меня немели кончики пальцев. А потом звук стал пропадать. То что звонок прервали, я поняла, что вызов, скорее всего, приняли.
Я стала набирать Розу, тыкала по иконкам, не видя, куда попадает палец.
Хоть бы ответила, хоть бы приняла звонок…
Ребёнок, никому не нужный маленький ребёнок так и не сможет появиться на свет, маленькая жизнь оборвётся, так и не начавшись.
— Роза, Роза. — Хрипло произнесла я, уже лёжа на полу, не понимала, куда делся полицейский
Он же должен был остаться, он же должен был хоть как-то помочь.
— Роза…
Но вместо голоса дочери я услышала другой.
— Зоинька, здравствуй, — произнесла, растягивая слога его девка.
С запозданием, слишком медленно я поняла, что, пока тыкала по экрану, скорее всего, набрала номер Виктора.
— Виктор сейчас не может ответить, он очень занят.
Я завалилась на спину, ощутила, как в правую лопатку ударила огненным током.
Закусила до крови губы.
А слезы на глазах стояли.
Наверное, в них было отражение того нерождённого мной малыша.
Глава 19
Я ещё какое-то время лежала и рассматривала белый потолок, а по углам небольшие звёздочки ночного освещения.
Грудь сдавливало, стреляло в лопатку, стреляло в руку, стреляло куда-то вниз по грудной клетке через желудок, но самая страшная боль скапливалась внизу живота. Там словно бы клубок змей был, и вместо того, чтобы она собиралась с каждой пройдённой минутой утихать, становилось только больнее.
Я почувствовала, как над верхней губой выступили капельки пота.
Я даже слово вымолвить не могла, поэтому слушала пустые короткие гудки, раздающиеся от трубки телефонной.
Нет, нет, не могло же все так закончиться.
Да это же слишком глупо, я ведь только сегодня сдала эти чёртовы анализы. Не может же быть такого, что я не узнаю, чем все дело закончилось, это ведь неправильно.
Я шмыгнула носом.
Сглотнула вязкую слюну, которая комком прошлась у меня по горлу.
В голове все мутнело, с каждой пройдённой минутой становилось все тяжелее распознавать реальность.
Почему-то перед глазами стояла картинка того, как Роза в махоньком бальном платье, по-моему, ей было шесть, танцевала тогда посреди зала, и мы снимали квартиру, и были везде ужасные советские ковры, которые меня раздражали, потому что их вычистить было невозможно: Роза то чай проливала, то пластилином их заляпывала. И вот тогда был утренник. Я как сейчас помнила, что это был утренник новогодний, белое платье и юбка такая, у которой по кромке был пущен оверлок, который заставлял края приподниматься и загибаться в форме волны. Роза поворачивалась, кружилась, танцевала, а Виктор снимал её на камеру.
В груди давило от того, что у меня были эти воспоминания, но пережить повторно чувство, когда встаёшь рано утром, поднимаешь дочку, заплетаешь косы, либо делаешь высокие банты, ещё гель, Маленькая фея, вроде бы, с блёстками, им заглаживаешь петухи, чтобы причёска блестела, я не могла больше.
Страшное осознание накатывало с каждым спазмом, который рождался внизу живота.
Мне ничего подобного пережить больше не удастся, мне останется только хранить эти воспоминания в своём ларце памяти, потому что ничего другого не будет.
Телефон вибрировал.
Зачем он вибрировал, что-то происходило?
Я не понимала, просто ощущала, что время безбожно спешит вперёд, такое чувство, как будто бы песочные часы перевернули, и каждая уроненная вниз песчинка отсчитывала удары сбоящего сердца, которое вдруг стало таким хрупким, невозможно капризным, что не смогло пережить известий о каком-то непонятном заявлении, господи, что за заявление, какое нападение, я её ни пальцем не тронула…
От этих мыслей сердце снова заходилось боем.
Я ощущала, как даже на ладонях проступал пот.
Где этот чёртов полицейский? Куда он убежал? У них же клятва гиппократа или этой клятвой обычно призывают врачей к исполнению служебного долга?
Да, мысли путались, было чувство, как будто бы я очень сильно пьяная, и из-за этого связно соображать не выходило, а тело словно бы одеревенело.
Я боялась представить, что можно подобрать другое слово…
Окоченело.
Я хотела перевернуться на бок, но вместо этого только скребла ногтями по полу.
Это сердечный приступ.
Я не знала, что надо делать в первую очередь при сердечном приступе.
Мне никто не давал инструкцию.
Я не понимала.
Если бы рядом со мной человек упал, я сообразила, что надо дать под язык валидол и немедленно вызвать скорую, но скорая была вызвана…
А куда этот придурочный полицейский делся?
Болью прострелило прямо в поясницу, и я сквозь стиснутые зубы застонала, выдохнула или проскулила.
Нет, нет, малыш, сиди, пожалуйста, не шевелись, не дёргайся.
В конце концов, двадцать пять лет это слишком долго. Я безумно долго ждала этой встречи. Я знала, что все не вовремя. Я знала, что никому, кроме меня, этот малыш нужен не будет, но я ждала этой встречи двадцать с лишним лет с рождения Розы.
Я умоляла малыша потерпеть, а на глазах кипели слезы, и крик застревал в горле.
— Господи, мама!
Визг дочери резанул по слуху, я зажмурила глаза.
— Мама, мама, мама, — всхлипывая, закричала Роза, стараясь повернуть меня, чтобы я сфокусировал на неё на ней взгляд, но каждое прикосновение ко мне оборачивалось снопом искр, и мне казалось, будто бы мне мясо кусками наживую выдирают. — Мама, мама, мам, что случилось? Пожалуйста! Мама, мам, господи, мама!
Только и могла повторять Роза.
Дочь ощупывала мой лоб, я даже ничего не могла произнести, слова словно были заперты у меня где-то на уровне горла…
— Сердце… — все же выдохнула я спустя томительное ожидание, а потом в поле зрения появилось испуганное, искорёженное паникой лицо дочери.
У неё глаза были на пол лица, а в них стояли слезы.
— Черт возьми, лекарства, — крикнула Роза, и по кафелю застучали шаги.
Что-то упало.
Я слышала левой стороной, что что-то грохнулось с такой силой, что дрогнул пол.
— Мам, мам, пожалуйста. Мам!
Роза вернулась, упала на колени передо мной, наклонилась.
— Мама, открой рот. Мама! — пыталась просунуть мне таблетку,
