У поезда оказался и репортер, освещавший наш «Турнир». «Ну как, сильно волнуетесь?» — спросил он. Поезд уже трогался, и я только успела ему крикнуть: «Честное слово, нет!»
Это была сущая правда. Будь у меня даже время, я бы ничего больше сказать не могла! В мечтах я уносилась навстречу великому счастью, мерный стук колес меня убаюкивал, а мелькавший за окном пейзаж приводил в восторг. Малыши, которые с детства ездят в поезде, так привыкают к этому, что, выросши, не испытывают ничего похожего на опьянение, овладевшее мной.
Итак, впервые в жизни я была одна, была свободна. Мне еще даже не исполнилось 19 лет.
Конечная станция. Париж. Полковник сказал мне: «До свидания, крошка Матье, и всяческой удачи!» — и тут же исчез, окруженный однополчанами. Я осталась одна, предоставленная самой себе, и присоединилась к очереди ожидавших такси на площади Лионского вокзала, который показался мне таким же огромным, как Папский дворец. Я не решалась оглядываться по сторонам, боясь привлечь к себе внимание. С непринужденным видом знатока я назвала таксисту адрес: «Улица Абукир» и с удивлением услышала в ответ: «А вы ведь нездешняя!»
Папа настойчиво советовал мне не разговаривать с незнакомыми людьми, но к шоферу такси это не могло относиться, и я спросила: «Как вы об этом догадались?» — «Это немудрено — по акценту!» — «Вы тоже говорите с акцентом!» — «Я? Ничего подобного! Я родился в Париже!»
Я не стала с ним спорить, вспомнив, что папа не велел мне ни с кем вступать в разговоры. Но меня не покидала мысль о том, что парижане — люди не слишком приветливые. И от этого мне стало не по себе. Я старалась не показывать виду, как меня удивляет все, что открывалось моим глазам. Вдоль берегов Сены было полным-полно букинистов. Там, где у нас торговали бы дынями, парижане продавали книги! Стало быть, они много читают и очень образованные? Хорошо же я буду выглядеть среди них со своим убогим школьным аттестатом! Мне стало совсем тоскливо, когда мы приехали на улицу Абукир. Сама не знаю, почему я ожидала, что увижу широкий проспект. На самом же деле я очутилась на узкой улице перед громадным зданием; шофер пояснил: «Здесь помещается большая газета. — и взял мой чемодан. — В нем, видать, не слишком много вещей! Зачем вам понадобился такой сундук?» — «Именно для того. чтобы набить его доверху!»
Ведущий популярной телепередачи «Теле-Диманш» Роже Ланзак представляет Мирей Матье 21 ноября 1965 г.Не знаю, что на меня нашло, но за словом я в карман не полезла.
Коридор, тянувшийся от входа, показался мне мрачным. Я поднялась на четвертый этаж. Признаюсь, я немного трусила… К счастью, у Магали, которую я никогда не видала, оказалось очень славное лицо. Ей было 23 года, но мне почудилось, что разница в возрасте между нами гораздо больше. У нее уже была своя жизнь, своя работа и друзья, была у нее и собственная квартира, любимые книги и шкафы со всякой всячиной. А главное, она понимала, как надо жить в Париже, была для этого достаточно вооружена! А у меня — всего лишь голос и громоздкий чемодан, в котором сиротливо лежали платье, бюстгальтер, трусики да зубная щетка.
Следующий день был воскресным, и я, естественно, захотела пойти послушать мессу. Ближайшая церковь, Нотр-Дам-де-Виктуар, находилась сразу за перекрестком, там начиналась улочка, служившая продолжением улицы Абукир; ее название — улица Май — напомнило мне о Юге, она упиралась в небольшую площадь, которых так много в провинции; почти всю эту площадь занимала большая церковь, а прямо напротив прилепилась булочная-кондитерская, куда, совсем как у нас в Авиньоне, можно было зайти после мессы за сдобной булочкой.
Внутри храма я так и застыла, разинув рот. Слева от нефа тянулась небольшая галерея, увешанная дарами прихожан. Я никогда не видела такого количества приношений. можно было подумать, что у парижан еще больше трудностей, чем у нас! Сколько благодарственных надписей за исцеление, за услышанную мольбу и просто слов признательности, обращенных к Деве Марии! Неподалеку от алтаря я увидела статую моей любимицы — святой Риты. У меня были при себе деньги для того, чтобы доехать на такси до концертного зала… но я рискнула выкроить небольшую сумму, чтобы приобрести восковую свечу. Я с волнением зажгла ее. Ничего не поделаешь: придется отказаться от парижской сдобной булочки.
В нашем доме мы так привыкли смотреть «Теле-Диманш», что ее ведущий Роже Ланзак стал казаться нам членом семьи. Иногда мы говорили: «Смотри-ка, у него усталый вид.» В другой раз, напротив, радовались: «Ну, сегодня он выглядит просто великолепно!» Мы замечали все: мешки у него под глазами, то, как звучит его голос, хорошо ли сидит костюм, какой на нем галстук. А потому я без тени боязни подошла к нему и совершенно естественным тоном сказала:
— Добрый день, господин Ланзак! — Я — Мирей Матье из Авиньона.
А он мне в ответ:
— Да у вас, оказывается, заметный акцент!
Я это и сама хорошо знаю, но, когда мне об этом говорят, у меня сразу портится настроение и волной накатывает робость. Красивая белокурая дама приветливо попросила у меня ноты.
— Опять Пиаф! — выразительно произносит пианист.
Белокурая дама подводит меня к микрофону. В зале публики нет, и потому обе мои песни — «Жизнь в розовом свете» и «Гимн любви» — гулко падают в пугающую меня тишину. Неизвестно откуда доносится голос:
— Спасибо, мадемуазель. Вам напишут.
Я обескуражена. Пианист возвращает мне ноты. И тут я решаюсь спросить у белокурой дамы: «Но. куда мне напишут?» — «Куда? Конечно, в Авиньон. Ведь вы по-прежнему там живете?» — «А когда это будет?»
Дама в ответ только пожимает плечами. Ведь в отборе принимают участие так много желающих. Все уже заполнено до 1966 года.
Я им не понравилась. Совершенно очевидно, что я им не понравилась. В противном случае они предложили бы мне остаться. Магали старается меня утешить. Раз уж господин Коломб дал мне 500 франков, она предлагает походить по магазинам. На сей раз — никакого такси. Мы спускаемся в метро. У тех, кто им пользуется, вид, право, невеселый! Их легко понять: воздух там застоявшийся, затхлый, стены серые, а людей — как муравьев в муравейнике!… Мы проходим по нижним этажам магазинов «Прэнтан» и «Галери Лафайет». Они, пожалуй, величиной побольше Папского дворца! Но ничто не радует мой взгляд, потому что я толком ни на что не смотрю. Магали пытается уговорить меня купить серый свитер.
— Он хорошо сидит на тебе и очень подходит к твоему черному платью…
— У меня такое чувство, что я никогда больше не надену это платье.
— Ладно, перестань, — обрывает меня Магали. — Бьюсь об заклад, что в скором времени ты опять появишься на улице Абукир!
Я ведь приехала поездом, отправлявшимся в 13 часов 13 минут, и свечу святой Рите поставила. Почему же все так плохо сложилось? При возвращении в Авиньон чемодан казался мне гораздо тяжелее, чем при отъезде, быть может, оттого, что на сердце было так тяжело.
Папа встретил меня как героиню. Мама пришла в восторг от красочной открытки с изображением Эйфелевой башни. Я выбрала такой недорогой подарок потому, что только он и был мне по карману. Врученные мне господином Коломбом 500 франков я вернула полностью, сказав при этом:
— Ничего не вышло. По-моему, в Париже я не пришлась им по вкусу.
Я все еще была под впечатлением провала. Господин Коломб — человек проницательный, и от него не ускользнуло, что я едва удерживаюсь от слез.
— Послушай, Мирей. Они там, в Париже, все малость тронутые! Сами не знают, на каком они свете. Но в один прекрасный день они спохватятся. и тогда ты снова отправишься к Магали. А до тех пор сохрани эти пятьсот франков и побереги свой голос: он тебе понадобится для гала-концертов. И продолжай брать уроки — лето не за горами.
Жизнь у нас дома шла своим чередом. Чтобы не огорчать меня, никто не заговаривал о Париже. А я сама — тем более. Лишь однажды сказала Франсуазе: «Никто разыскивать меня тут не станет!»
Бывшая моя одноклассница Лина Мариани, встретив меня на улице, нашла, что я сама на себя не похожа: «Помнишь, какая ты была веселая!. Стоило тебе только рассмеяться — и мы все уже хохотали!»
Именно этот заразительный смех сдружил в свое время дочь предпринимателя и дочку скромного каменотеса. Желая поднять мое настроение, она стала уговаривать меня поразвлечься. Но взгляды отца не изменились — он не считал, что восемнадцатилетняя девочка, побывав один раз в столице, вправе менять свой образ жизни. Старшая дочь должна служить примером для других, а потому — никаких танцев, никаких поздних отлучек. Тем более что в доме всегда найдутся дела: трехлетний Филипп носится повсюду, как угорелый; близнецы, которым исполнилось уже 13 лет, постоянно придумывают дурацкие шутки и затевают немыслимую возню; самый спокойный из всех — Реми, но ему надо помогать готовить уроки; шестилетняя Софи — сущий бесенок: кто придумал обмакнуть хвост собаки в папину банку с краской и действовать им как кистью?!
