Нет, в моей жизни ничего не изменилось. И по-прежнему постоянно дул мистраль. Однажды, когда я ехала на велосипеде, мистраль налетел с такой силой, что я опрокинулась и оказалась поверх кучи цветной капусты. Странно, почему все эти кочаны были собраны в кучу прямо посреди поля, им ведь тут не место! В нескольких шагах стоял крестьянский дом, я рискнула и постучала в дверь: «Простите, мадам, почему здесь свалена цветная капуста?» «Она уже подпорчена. Потому ее и выбросили». — «А могу я ее унести, мадам? Она у нас пойдет в дело!»
Поднимаю на ноги сестер. Мы приходим сюда с мешками. И уносим с поля всю эту цветную капусту. Дома мы ее тщательно перебираем и очищаем, ее хватило на то, чтобы приготовить три различных блюда для всей семьи. Мама была очень довольна, потому что, ведя домашнее хозяйство, она постоянно сталкивалась с трудностями. Небрежное отношение к еде она считала преступлением. Садясь за стол, мы не возносили молитву, как это принято в особо благочестивых семьях, но хлеб мы осеняли крестом, и мама часто повторяла: «Благодарите Бога за то, что он посылает вам хлеб насущный, в то время как столько людей на свете голодает». Никогда в жизни я не забуду этот случай с цветной капустой…
А господин Коломб со своей стороны не забыл о маленькой Мирей. Когда было объявлено, что в июле в помещении передвижного цирка состоится под эгидой Комитета по празднествам гала-концерт с участием Энрико Масиаса, господин Коломб обратился к устроителю концерта с просьбой дать возможность выступить в первом отделении любимице города, которая одержала победу на конкурсе «В моем квартале поют». Согласие было получено без особого труда. Я вновь надела свое черное платье и туфли на высоком каблуке, с привычным уже удовольствием тщательно наложила тонкий слой грима на лицо: оно ведь теперь принадлежало не только мне, но и публике! Райские врата моей мечты, которые было приоткрылись передо мной и тут же захлопнулись, теперь внезапно вновь отворились. Моя прерванная карьера продолжалась. Я была вне себя от радости. Слух об этом концерте распространился не только в нашем квартале, но и за его пределами.
— Мими? Она будет петь вместе с Энрико Масиасом… — сообщала мама не без гордости.
Можно, конечно, сказать «вместе с ним», но вернее было бы сказать — «раньше его». А если уж совсем точно — «гораздо раньше», так что я даже не слишком надеялась увидеть Энрико! Я выступаю в самом начале концерта. Разумеется, знакомые авиньонцы и все семейство Матье провожают меня аплодисментами. Возвращаюсь за кулисы, которые кажутся мне самым чудесным местом на свете, — всюду кабели, пыль, всеобщее возбуждение, возгласы: «Черт побери! Дайте свет! Какого дьявола!.» И надо всем царит яркий свет прожекторов, доносятся дежурные любезности, которыми обмениваются актеры и актрисы: «Как дела, дорогуша?» или «Милый, ты сегодня неподражаем!.» Начинается антракт. Я по-прежнему в оцепенении. Устроитель концерта встречает появляющегося из зала высокого человека и горячо благодарит его за приезд, тот говорит, что не видит в этом ничего особенного: обещал, вот и приехал. Он пришел приветствовать артистов. И тут ему на глаза попадаюсь я. Два шага, и он уже рядом со мной: «Так вы и есть поющая девочка из Авиньона?. Ну что ж, голос у вас неплохой, но вам нужно над ним много работать». — «Я это знаю, мсье». — «И вы действительно мечтаете стать певицей?» — «Это мечта всей моей жизни!»
Он с улыбкой смотрит на меня, а мне приходится высоко задрать голову, чтобы встретиться со взглядом его синих глаз.
— Отлично. Меня зовут Джонни Старк. Ждите письма.
Ну, эта песня мне уже знакома! Но ему я почему-то верю.
Я так потрясена, что забываю даже поглядеть на Энрико Масиаса. Возвратившись домой, я пересказываю разговор отцу.
— Как ты сказала его зовут? Джонни Старк?
— Да, именно так.
— Должно быть, он американец.
— Наверняка, он и похож на американца.
— И он сказал, что тебе напишет? Остается терпеливо ждать.
Каждый день я подстерегаю почтальона, ожидая письма из Нью-Йорка, но оно все не приходит. Нет письма и от «Теле-Диманш». Путеводная нить, что вела в царство моих грез, вновь оборвалась. И действительность предстает передо мной во всей своей неприглядности: заболевает дедушка. Очень тяжело. Его разбил паралич. Он обречен на неподвижность и лишился речи. Вот что он успел сказать мне напоследок: «Когда ты будешь выступать на телевидении, я куплю тебе новое платье!» Теперь он походит на тех святых, которых прежде высекал из камня. Но только их лица выражали блаженство, а у него — лицо мученика. <.. >
Я покоряю мир
От Темзы до Рейна
Первые триумфальные успехи Мирей разделяла вся ее семья. После выступления в ПарижеНачало 1967 года было озарено для меня общением с Морисом Шевалье. Слова эти могут показаться несколько странными, ибо речь идет о человеке преклонных лет, о котором в наших краях сказали бы: «Он уже ближе к полуночи, чем к полудню». Когда я приехала на его виллу, он просто сиял, потому что Пьер Деланоэ (он пишет тексты песен для Беко и Юга Офрея) принес ему песню, которая привела Мориса в восторг.
— Я приберегу ее к моему восьмидесятилетию, оно будет отмечаться 12 сентября будущего года. В конце своего сольного концерта в театре на Елисейских полях, когда публика будет думать, что я уже все сказал, я вновь появлюсь на сцене, поклонюсь зрителям и запою:
Когда я проживу сто лет, сто лет, сто лет
И призовет меня Господь держать ответ,
Скажу я: «Подожди! О подожди!
Ведь я влюблен — и счастье впереди!»
Какая превосходная мысль! Я буду иметь бешеный успех! А кстати, знаете, что произошло, милая Мирей? Меня приглашают выступать в июле с песенной программой на Всемирной выставке в Монреале. В огромном зале, рассчитанном на двадцать пять тысяч зрителей, будут показывать двадцать дней подряд грандиозный спектакль со множеством сногсшибательных номеров; и внезапно во время этого необычайного представления я появлюсь на сцене в лучах прожекторов, а за роялем будет сидеть мой постоянный аккомпаниатор Фред, которому почти столько же лет, сколько мне! И я подумал: «Все идет на лад, Морис, тебя еще не считают маразматиком! Держи и впредь хвост трубой!»
Я обожаю Мориса Шевалье («Зовите меня просто Морис, — сказал он мне, — иначе я буду чувствовать себя восьмидесятилетним стариком!»). Я чувствую, что он искренне хочет мне помочь. Он подходит к платяному шкафу, роется в нем и достает костюм бродяги, в котором снимался в фильме «Мое яблоко» 17 лет тому назад; костюм этот поможет мне войти в роль, когда я буду исполнять его песню в программе «Искры из глаз», которую готовит Жан Ноэн.
— Главное, не следует выходить на сцену одетым как настоящий бродяжка! Это произведет унылое впечатление. Нужна, скорее, пародия: заплаты на брюках, шнурок вместо галстука, спадающие с ног башмаки… И, самое важное — не злоупотребляйте гримом!
— Ах, господин Шевалье! Если бы вы могли напоминать ей об этом каждый день, — говорит Джонни. — Пристрастие к косметике — это ее мания!
— Обещаю вам, господин Шевалье.
— А она, видать, упрямица?
Начинаем репетировать. Морис находит, что я добилась немалого успеха по сравнению с моим выступлением в Нью-Йорке. Мой дуэт с Дэнни Кэем показывали в «Теле-Диманш», и Морис смотрел ее. Он считает, что я гораздо удачнее исполнила семь песен в прямой передаче из Парижа. Джонни объясняет ему, в чем дело, подробно рассказывая о моем сумасбродном поведении в китайской кухне.
— Ах, Мими, Мими! Да послужит это для вас хорошим уроком! У нас ведь ужасная профессия: мы не вправе нарушать режим. Разве вы не заметили, как поступает Дэнни. Он, можно сказать, совсем не ест и только делает вид, что пьет!
Поскольку Морис будет в Иоганнесбурге в день, когда покажут представление «Искры из глаз», нас с ним объединят. Потому-то он и заставляет меня столько репетировать. Снова, снова и снова. Затем он спрашивает, нравится ли мне участвовать в такой программе.
— Это моя мечта! Я обожаю наряжаться! Менять свой облик! Сперва разыгрывать скетч с Роже Пьером, а затем вальсировать с Шазо! Какое чудо танцевать вальс Штрауса в балетной юбке и бархатном корсаже! И это после исполнения роли бродяжки. Я бы танцевала и танцевала до упаду, ведь это так весело!… Как бы это вам лучше объяснить: в жизни я очень застенчива, но когда выхожу на сцену, мне все доступно! Вы меня понимаете, господин Шевалье?
— Прекрасно понимаю. Это доказывает, что вы прирожденная актриса. И я подтверждаю то, что уже говорил прежде: вы по натуре комик!
Это я-то комик!.. Ведь я плачу по любому поводу и без всякого повода, даже любуясь красивым закатом. Потому что мне хочется, чтобы он длился дольше.
