мозгами раскинуть. Так вот, думал я думал и понял, что рано или поздно, должна была быть у меня свиданка с шефом конторы, которую мы с Валетом выпотрошили. Не могло этого не произойти, потому что слишком много вопросов в воздухе висело и только мы двое могли ответ на них найти.
Так оно и получилось. Вытаскивают меня однажды из камеры и прямиком к следаку на допрос. Захожу в кабинет, а там этот самый жук навозный сидит. Я его видел-то всего пару минут, когда он на полу в отключке валялся, но, как ни странно, рожа мне его в память въелась так, что, не стереть и не выкинуть.. Слишком она у него приметная, холеный весь, как только что испеченный пирог с яблоками. В общем, вида не подаю, что знакомого встретил, прохожу, на табуретку присаживаюсь и чувствую, как хлыщ этот своими поросячьими глазками меня сверлит, да так, как будто рентгеном просвечивает. Прошла минута, другая. Мне не по себе стало. Говорю, чего, мол, уставился, чучело огородное? А он, веришь – нет, так вдруг ласково мне отвечает: хочу своими глазами посмотреть на человека, который на такое рисковое дело решился. Мол, истинным уважением проникаюсь к таким смелым людям. Честно сказать, я таких речей не ожидал услышать, и только он песню свою пропел, как я тут же и замер. Сижу и кашу эту перевариваю. Ну, думаю, что-то здесь не то, не иначе решил толстомордый по ушам прокатиться и меня, как последнего лоха, на добром слове изловить. Не может быть, чтобы такая свинья-копилка просто так словами бросался, явно имелся у него ко мне интерес особенный. Какой? Я догадывался. И не ошибся.
Следак поначалу вел себя как полагается, так сказать, по всем правилам юриспруденции, предупредил о том, что здесь, сейчас состоится очная ставка, потом начал задавать вопросы. Ну а когда закончил официальную часть, пристегнул меня, словно собаку, браслетами к батарее и вышел из кабинета.
Сижу я и чувствую, как по душе моей злость ручьем разливается и комок обиды к горлу подступает.
Толстый, будто ждал этой минуты. Только сука ментовская дверью хлопнула, он вдруг сразу орать начал. Визжит, как поросенок, если, говорит, ты, Дохлый, не скажешь, куда «зелень» заныкал, не жить тебе, сам не сдохнешь, заточку на зоне в бочину получишь. В общем, нёс хренотень всякую. И поверишь – нет, так он меня достал, не выдержала душа моя такого оскорбления и как завернул я ему речь трибунную по фене, да такую, что у него от удивления очки раскалились. Губу оттопырил, смотрит, а сказать ничего не может, губами, словно жаба, шлепает и – ни звука. Я же, наоборот, так разошелся, что напоследок ему даже встречу с Валетом на том свете пообещал. Он, говорю, петух ты гамбургский, тебя не только голосить по утрам заставит, но и яйца будешь нести, как курочка-рекордистка. Опешил жирный от таких слов, сел на стул и платочком рожу потную вытирает, потом достал из кармана бумажку и сует мне ту в руки. Глянул я на каракули и от удивления чуть не кончил, такие там красивые слова были нарисованы, что у меня дух захватило и так сердце от радости запрыгало, что казалось – ещё мгновение, и наружу выскочит.
Смысл записки той заключался в том, что если я соглашусь вернуть всё, что мы с Валетом из сейфов вынули, то могу смело на половину рассчитывать, а самое главное – пообещал за это из тюрьмы под залог вытащить.
Я, как ту бумаженцию прочёл, чуть в тот же миг не сознался. Ну, думаю, мне на старость и полмешка «зелени» хватит. Поверил я тогда этому гондону и уже хотел было рот раскрыть, но, как взглянул в глаза поросячьи, понял, врёт косой, причем без стыда и совести. Представляешь, эта свиноматка меня, как последнего лоха, хотела на жабу поймать, после чего развести по всем ментовским правилам. Как только я это понял, мне вдруг стало смешно и обидно, что не суждено сбыться желанию моему с деньгами и чистой совестью на свободу выйти. Разозлился я и тихо так, сквозь зубы: что чмо позорное, купить меня решил? Ах, говорю, петух ты бройлерный, видать, крепко тебя Валет по репе саданул, если ты, хуй с горы, мне, интеллигентному человеку, такие нехорошие вещи предлагаешь.
Понял толстомордый, что не смог меня на кукан насадить. Улыбка слащавая с потной морды слетела, и давай он мне напоследок будущее моё разрисовывать. Выговорился и выскочил из кабинета, да так, будто я до него домогаться начал.
Дохлый на секунду остановил рассказ, затем, подумав, добавил:
– Как всё дальше происходило, думаю, ты догадываешься.
Он повернулся к Матерому и, внимательно глянув тому в глаза, произнёс:
– Теперь, когда ты знаешь всё, я хочу напомнить тебе о твоём обещании…
– Послушай, Сергей! – перебил его Николай.
За много лет Дохлый впервые услышал своё имя и, оторопев от неожиданности, на мгновение потерял дар речи.
Николай взял Дохлого за плечи.
– Запомни раз и навсегда, я никогда и никому ничего просто так не обещаю, ну а если поклялся, то, будь уверен, выполню до конца. И не за баксы, а за то, что ты обратился ко мне, за то, что душу свою открыл. Так что теперь, когда я знаю всё, я готов еще раз поклясться всем, чем угодно, что выполню все твои наказы, все до последнего слова, если, конечно, судьба не устроит мне какую-нибудь ловушку. Будем надеяться, что этого не произойдет.
– Спасибо тебе, Матерый, за добрые слова. Я рад, что не ошибся в тебе, и надеюсь, что ты выполнишь мою просьбу и просьбу Валета. А теперь слушай и запоминай.
Дохлый дотронулся до воротника робы.
– Здесь зашита вся информация по тайнику. Адрес, схема подвала, все указатели… Разберешься, не маленький. Здесь же адреса родственников Валета и тётки моей в Самаре. Место, где схоронили Тайфуна, найдешь сам, и я тебя умоляю, будь осторожен. С этой минуты за тобой везде и всегда будут следить чужие глаза, даже тогда, когда ты выйдешь на свободу, они не оставят тебя в покое, запомни это. Еще раз прошу тебя, будь осторожен.
– Послушай, а не слишком ли ты драматизируешь ситуацию? Может, не так всё и страшно, как ты думаешь?
– Не слишком? Ты сам скоро в этом убедишься. И потом, если я предупреждаю об опасности, значит, она существует. Существует и более чем реальна, в этом можешь не сомневаться. Поэтому раз и навсегда
