— Так возможно, там знают, откуда он, — сказал я. — Есть же у него своя деревня?
— Не обязательно. Я слышал и о таких, кто постоянно ходит из деревни в деревню.
Моралес отказался решительно, и я напомнил себе, что я его гость. Я старался угадать его программу. Он ни разу не говорил о цели своего маленького похода, и я предполагал, что он собрался навестить родных или, может быть, родную деревню. Это все прекрасно, но у меня времени в обрез, и я начал беспокоиться.
Когда зашло солнце и на землю опустился высокогорный холод, мы остановились на краю сосновой рощи. Завалы гладких гранитных валунов обозначали местоположение какого-то неизвестного древнего сооружения инков. Моралес разложил небольшой уютный костер: он собрал конструкцию из сучьев с сухим мхом в центре, а я добыл огонь из своей зажигалки. Мы ели на ужин фрукты, сушеную говядину и картофель, который заворачивали в кукурузные очистки и загребали в угли костра. Я снял повязку с головы, и он рассматривал следы операции; теперь это был едва заметный красноватый круг, так, словно я прижался лбом к кромке стакана.
— Расскажите мне об этом, — попросил он.
Я описал в деталях всю процедуру открывания третьего глаза. Он был восхищен.
— Что же вы теперь с ним делаете? — спросил он.
— Не знаю, — сказал я. — Я думаю, что я был жертвой изысканного ритуала, рассчитанного на индуцирование обильных галлюцинаций.
— Вы действительно так думаете? — Он склонил голову набок. — Но тогда многое остается необъясненным, не так ли?
— Очень многое. Я знаю, что Махимо поранил меня, я чувствовал, что это серьезное увечье, но вот прошло три дня, и посмотрите!
— Я вижу.
— Когда я увидел ту лошадь и сказал об этом Аните, она обрадовалась, но что, если бы я увидел… саламандру? Она могла бы согласиться с чем угодно.
— Но вы не видели саламандру. Была лошадь.
— Вы думаете, она действительно была?
— Эти так называемые животные силы являются силами Природы, стихийными духами, которых мы персонифицируем в виде животных. Я предпочитаю представлять их как некое слияние вас и силы в Природе. Проявление архетипной энергии в пространстве и во времени. Примитивное сознание персонифицирует их в виде животных, и эту форму они и принимают, когда мы контактируем с ними. По крайней мере, это неплохая теория.
— Как и всякая теория в этой сфере, — сказал я. — Непроверяемая.
— Ну а на что вы рассчитываете? Во сне мы можем наблюдать некое совершенно реальное событие, которое мы переживали ранее наяву; мы интерпретируем его как символ или символы. Точно так же вы можете определить одну из этих сил Природы как некое животное; но такая интерпретация не укладывается в нашем рациональном, последовательном разуме, в том самом неокортексе, о котором вы рассказывали у меня в классе. Теория и проверка теории — это части нашей рациональной деятельности. Они интеллектуальны и академичны. Эти устои несовместимы с подобными явлениями.
— Это убедительно, — сказал я. — Но если Анита «подключена» к этой форме энергии и воспринимает ее как лошадь, и если я вижу ее как лошадь, и пусть даже это происходит на, скажем, символическом уровне, — то все-таки отсюда вытекает необходимость общего сознания.
— Общей основы, — сказал он, энергично кивая. — Вот почему эти символы универсальны. Вы встретите их в любой культуре мире. Как объяснить то, что люди одинаковым образом реагируют на определенный рассказ, картину или песню? Не означает ли это, что используется общая основа, что в произведении выражено что-то общее и глубоко заложенное в сознании человечества?
Он подбросил в костер новое полено. Оно зашипело, треснуло, искры снопом посыпались на землю и погасли.
— Шаман знает, — сказал он, — что существует море сознания, и оно универсально, несмотря на то, что каждый из нас видит его со своего берега; мир, в котором мы все живем, и наша общая о нем осведомленность могут быть проверены, испытаны каждым живым существом, но редко кто обращает на это внимание. А шаман — это мастер, хозяин этого большого мира. Он живет одной ногой в этом мире, — он положил ладонь на землю, — а другой — в мире духа.
— Сознательное и бессознательное? — спросил я.
— Пусть так, — ответил он и замолчал. Я долго смотрел на его мягкое ястребиное лицо, на котором играли отблески пламени.
Мы молчали, уставившись в огонь. Новое бревно разгорелось, трещало, обугливаясь, по бокам его охватило пламя.
— Бакмннстер Фуллер, архитектор… — я взглянул на него, чтобы узнать, известно ли ему это имя.
— Да?
— … сказал однажды, что огонь — это освобождение энергии Солнца из древесины.
Он откинулся назад и рассмеялся:
— Прекрасно! Еще одна общая основа. Энергия Солнца, источник всего сущего.
— Возможно, именно поэтому многие аборигены даже к скалам обращаются на «Ты» [Англ. Thout архаичная форма, «ты», в современном английском языке сохранилась лишь в обращении к Богу], как к существам божественного происхождения. В конечном счете все мы: и животные, и растения, и камни, — происходим из единого источника. Солнце. Мы просто временные формы этой энергии.
— Конечно, — сказал он. — И животные силы являются одной из форм этой энергии, по крайней мере, для нашего народа. И свет, та самая аура, которую вам так не хочется видеть вокруг Аниты, для нее то же самое, что пламя для этого бревна: это поток бесформенной энергии, излучение ее энергии.
— Вы верите в это? — спросил я. Я чувствовал себя ребенком у костра, где рассказываются истории о привидениях
— Я верю в то, что человек привык к этому состоянию сознания, к этой неусыпной готовности, и было бы самонадеянностью считать, что это единственное состояние, в котором наши восприятия реальны.
Он ткнул палкой в огонь, и прогоревшее полено развалилось на две части, брызнув ливнем искр.
— Это было бы чистым безумием, — добавил он. — И такая точка зрения накладывает жесткие ограничения на самую суть объективности, столь милой вашему сердцу. Опыт всегда субъективен, и отрицать реальность какого бы то ни было опыта означает отрицать часть самого себя.
15 марта
Пишу при угасающем свете костра. Моралес укутался пончо, как одеялом, а я разложил свой спальный мешок.
Какое множество звезд. Во мраке ночи на такой высоте они кажутся ближе. У меня замечательный спутник. Рассуждения на такие темы, как природа осознания, субъективность, сравнительная мифология и т. п. более убедительны, когда они проводятся среди Природы, а yе в лекционном зале. Эти темы здесь более осязаемы, более поэтичны и менее спорны.
Понятие о шамане как об индивиде с двойным гражданством, в сознательном и бессознательном царствах, зажгло мое воображение. Примитивный исследователь в царстве сознания, на которое он смотрит с таким же уважением и благоговением, как мы — на «неизменное», бодрствующее состояние, в котором привыкли жить. Западная наука только подходит к субъективной природе реальности. Квантовая физика: на исход события влияет то, что мы его наблюдаем, и тому подобная премудрость.
Шаман же начинает с этого предположения — нет, он в него верит, и эта вера обретена на его собственном опыте, а не в результате изучения готовой философии, религии, парадигмы. Шаманизм не поклоняется Христу, Будде, Магомету или Кришне. Так где же мы найдем hatun laika. Отчуждение Человека от Природы вызывает ад вокруг меня.
Примечание: не забыть посмотреть место в Бытии, где Бог создает птиц, деревья и все на Земле для службы человеку. Шаманы, наоборот, считают, что мы созданы как проводники, смотрители Земли. То, что между человеком и Природой возник раскол, не подлежит сомнению. Разумно предположить, что это произошло по мере появления неокортекса, самоосознающего мышления, когда он стал способен отличать себя от других, себя от окружающей среды, добро от зла.
Не является ли изгнание из Сада просто аллегорией этой картезианской революции? Этого «я еемь», этого сознательного отделения Человека от Природы? Шесть или восемь тысяч лет назад, вместе с самоутверждением неокортекса?
— Конечно, это аллегория, — сказал Моралес, когда я задал ему этот вопрос за завтраком из чая и фруктов. — Ничего ошибочного в этой сказке нет. Проблема в том, как она рассказана, как ее принимает сердце и как ее проповедуют священники.
Вместо элегантного и точного описания исторического события, эволюционного шага, предлагается буквальная констатация факта, который рассматривается как условие существования человечества. Опасность возникает всегда, когда метафора мифа становится религиозной догмой, которую вколачивают нам священники.
— Наши шаманы.
— Кто?
— Священники.
— Нет.
— Разве священник не занял место шамана в западной культуре?
