Когда он закончил, обнаженной оказалась только центральная полоска желтушной кожи, шириной дюйма в три, с острыми очертаниями ребер и грудины и запавшим животом. Нижнюю часть тела закрывали грубые полотняные панталоны, уже слишком просторные для нее.
Он начал с точки, расположенной примерно на дюйм выше ее паха. Двумя выпрямленными пальцами, средним и указательным, он производил круговые движения против часовой стрелки в пространстве между ее ногами, затем отводил руку в сторону и вверх, не прекращая спирального движения в дымном воздухе.
Первая чакра. Он повторил это три раза и приступил ко второй чакре, в полдюйма выше края панталон. Он начинал с медленного и точного крута диаметром три дюйма, затем ускорял движение и на предельной скорости вращения отводил руку вверх и в сторону.
Ее живот, сердце, углубление в основании горла, лоб — я отступил в сторону — и, наконец, темя.
Когда он закончил и стоял у изголовья, я увидел, как расфокусировались его глаза, почти незаметно сместились оси зрачков, и пустые, почти остекленевшие…
— Смотрите.
Я оторвал взгляд от его лица и стал смотреть вниз, на тело, на все те же едва заметные дыхательные движения грудной клетки.
И Моралес ударил меня по голове.
Это было как молния. Он поднял локоть и нанес мне короткий болезненный удар по лбу. У меня все поплыло перед глазами. Рефлскторно я схватился рукой за ушибленное место.
— Какого черта…
— Смотрите! — приказал он.
Это длилось одно мгновение. Что-то появилось на поверхности ее тела. Что-то молочное, просвечивающее, около дюйма шириной, окружало контуры ее тела. Затем оно исчезло.
— Станьте здесь.
Он крепко взял меня за предплечье и, обведя вокруг кровати, поставил возле изголовья.
— Смотрите теперь. Расслабьте фокус.
Пока я добивался нерезкости зрения, он легонько выстукал пальцами круг у меня на лбу, а затем стукнул по нему фаланговым суставом. И тогда я увидел. Вне фокуса, но несомненно там, на этот раз на расстоянии трех-четырех дюймов от поверхности тела, возникло тончайшее сияние, словно светящаяся форма ее тела отделялась от плоти. Мне приходилось делать усилия, чтобы не фокусировать зрение. Я почувствовал, как невольный озноб поднимается у меня по спине.
— Следите за дыханием, — велел он.
Я выдыхал и вдыхал как можно спокойнее, чтобы ничем не нарушить качество видения.
— Я в самом деле вижу это? — прошептал я.
— Да, мой друг, вы видите это. Это видение мы забыли, оно было затуманено временем и рассудком.
— Что это такое?
— Это она, — сказал он. — Это се сущность, ее световое тело. Она назвала бы это душой. Она хочет отпустить ее. Теперь смотрите дальше. Мы ей поможем.
Я обернулся, чтобы взглянуть на него, и… там что-то было, но оно исчезло. Что-то вокруг его головы и на плечах, но я моргнул — и больше ничего не увидел, кроме резких очертаний его лица, смягченных только оранжевым светом свечей.
Моралес снова работал с ней. Он повторил всю процедуру, которую я уже видел, повторил так же терпеливо и энергично, без малейшего колебания, весь отдавшись работе руками.
Я вышел на минуту из хижины. Я вдыхал холодный ночной воздух и пытался навести порядок у себя в голове, но… Дон Хикарам? Это правда?
Небо очистилось. Через неделю будет полнолуние. Сверкали звезды, а во дворе вокруг большого костра собралось полтора-два десятка жителей деревни. Кто-то распевал веселую песенку па испанском, и это меня удивило. Жизнь игла своим чередом, в воздухе пахло вкусной едой, люди что-то делали. Все как обычно.
А у меня за спиной, при свете свечей, человек, которого я уже привык считать своим другом, странный, идиосинкразический, поэтичный профессор философии отделял «световое тело» умирающей женщины от ее физического тела, помогая ей умереть. А Диего сказал ему: «Спасибо, дон Хикарам».
Я потер пятно на лбу. Кожа была нежной. Я возвратился в хижину.
Контраст между тем, что я видел во дворе — людей, звезды, Луну, и тем, что предстало моим глазам в комнате, был разителен.
Моралес стоял, наклонившись к ее голове, и что-то шептал; губы его находились на расстоянии меньше дюйма от ее уха. Внезапно ее грудь поднялась, она судорожно вдохнула, воздух с шумом наполнил ее легкие — и дыхание остановилось.
— Выдох!
И я услышал долгий, хриплый и трудный выдох, последнее дыхание, покидавшее ее грудь и выходившее через раскрытый рот. А затем я вдруг увидел, словно краем глаза, как молочное свечение, которого я не заметил после возвращения в комнату, поднимается и собирается в какую-то неопределенную, бесформенную массу; молочная и полупрозрачная, словно опал, она повисла над ее грудью, она парила над нею на высоте двенадцати-восемнадцати дюймов. Моралес резко хлопнул в ладони над грудной клеткой, и масса переместилась, проплыла над горлом, головой и, наконец, исчезла.
— Господи Боже мой, — сказал я.
Моралес взглянул на меня.
— Вы видели ее?
Я приблизился к постели и посмотрел на лицо. Странная вещь смерть. У женщины была кома, никакого выражения на лице, но смерть все же нашла способ заявить себя, смягчив это лицо и сробщив ему недвижность абсолютного покоя. Лик смерти нельзя спутать ни с чем. Никакого движения крови под поверхностью, ни малейшего пульса сосудов. Ничто живое не может быть столь недвижным. Жизнь, подобно смерти, есть нечто видимое, но смерть есть маска, маска последнего покоя.
— Что это было? — Я все еще говорил шепотом.
— Кечуа называют это viracocha. — Он закрыл ей веки, придерживая их кончиками пальцев. Он застегнул ее сорочку и укрыл ее всю одеялом. — Я рад, что вы видели это, — сказал он.
Наконец он задул остальные свечи.
В честь дона Хикарама деревня приготовила целую свинью. Они выкопали яму и умертвили животное и изжарили его на вертеле. И была chicha, кукурузное пиво.
Мелькор, парень в бейсбольной кепке, говорил по-испански. Он рассказал мне, что Диего познакомился с доном Хикарамом много лет назад. Hatun laika шел через деревню и сделал здесь остановку; он вылечил отца Диего от болезни, название которой нельзя перевести, — похоже, это была эмфизема. Старик уже умер, но до последнего своего часа он дышал свободно, благодаря дону Хикараму, рассказывал Мелькор. Два дня назад, когда появились индейцы с умирающей миссионеркой на носилках, жители села не знали, что делать. Диего пошел на сатро и положил там старинный камень с резьбой, который шаман подарил его отцу. Это милость Божья, что мы пришли.
Трапеза отняла у меня последние силы. Chicha ударила мне в голову, и без того шедшую кругом от всего, что происходило в последние несколько часов. Я извинился и отправился в приготовленную нам комнату, где на полу уже лежали охапки свежей соломы. Я был слишком сбит с толку и к тому же засыпал на ходу, чтобы записывать что-либо в дневнике. Я расшнуровал башмаки, снял их и залез в спальный мешок.
Мне снился сон. Я лежу на песке, подставив живот солнцу. Смотрю на солнце. Белизна солнечного света, щуриться не нужно. Очень хорошо, я так и буду лежать здесь и смотреть на него. Да, но это же вредно для глаз.
Закрываю глаза. Оранжевые веки. Дуновение теплого воздуха пустыни проникает мне в легкие. Теплый покой, солнечное блаженство. Так можно лежать вечно.
Движение. Рваная тень перекрывает поток света, льющийся сквозь мои закрытые веки. Желудок трепещет от предчувствия опасности, я в страхе открываю глаза. Внезапная грозная тень ниоткуда… издалека… приближается быстро! Она пронзительно кричит и камнем падает вниз, и я откатываюсь в сторону, в песок, от удара когтей птицы, рвущих мне живот. Откатываюсь дальше, вот я снова на спине, обливаюсь потом от страха. Я опираюсь на локти, вытягиваю шею, стараясь рассмотреть глубокую, кровавую с песком рану в моем животе, красную кровь, желтый жир, а чудовищный черный орел уже летит снова, закрывает небо, удары его крыльев обрушиваются на мое тело, парализуют мне руки, тупая, далекая боль возникает в бедрах, там, где впились его белые, как кость, когти. Выгибая шею с торчащими во все стороны перьями, он своим хирургическим клювом захватывает, выкручивает мои внутренние органы, с дикой, голодной яростью вытаскивает кишки через дыру в животе.
Бери их! Вырывай, только скорей бы это кончилось, Бога ради! Он распрямляет крылья, закрывая ими все небо, и резко выдергивает мои внутренности, перья его дыбятся, и я кричу, а он приглаживает торчащие перья…
— Проснитесь!
Я судорожно хватаю воздух, я уже сижу, наполовину высунувшись из мешка, мои пальцы впились в солому. Моралес лежит, опираясь на локоть и укрывшись пончо, как одеялом.
— Вам не следовало заниматься любовью с дочерью Рамона.
20 марта
Дон Хикарам. Как? Он ведет двойную жизнь? Только что это был кроткий городской профессор Моралес, водил своих студентов в ближайший храм инков, и он же — дон Хикарам! Шаман! Shazam!
