Джулс мчится по коридору. — Ладно, хватит об этом. Бен Гэри Джеймисон, вернись сюда! Ты хочешь, чтобы я позвала Спайдера? Если ему придется уложить тебя в постель, ты пожалеешь об этом.
— Да, — отвечает он в ответ, — я хочу, чтобы это сделал Спайди.
— Ну, крепыш. Он в церкви!
Бен смеется и говорит что-то, чего я не улавливаю. На лестнице снова раздаются шаги. Я слышу рычание Джулс, прежде чем ее голос исчезает за пределами слышимости.
Каким-то образом звук того, что в этом месте все идет своим чередом, одновременно и успокаивает, и настораживает. Может быть, это просто присутствие Бена, но здесь усиливается ощущение семьи. Я не знаю, как много Спайдер или другие рассказали здешним людям о том, что происходит между нами. Знают ли они? Если они это знают, как они могут просто позволять этому происходить?
«Мы делаем то, что должны для клуба». Слова Моники эхом отдаются в моей голове. Могут ли эти люди просто принять то, что Спайдер делает со мной то, что делает?
Странно, но хотя то, что здесь происходит, должно казаться дико неуместным, в отличие от моих первых нескольких ночей в Каспере, все это начинает казаться таким… нормальным.
Это кажется… правильным.
Как, во имя всего святого, это имеет смысл?
Мои мысли возвращаются к общению со Спайдером, Беном и Джулс, которая, как я предполагаю, является родственницей Бена. Видя, как Спайдер вел себя с ними двоими, я мельком увидела мужчину, в которого начала влюбляться после того, как был подстрелен ночью Кэп. Нежный, сострадательный мужчина, который так беспокоился о Кэпе и относился ко мне как к кому-то особенному. Как будто я что-то значила для него.
Он явно заботится о Бене и о Джулс. За эти несколько минут исчез монстр, который пришел ко мне в камеру. Шутил с Беном, он был просто мужчиной. Мужчиной, с которым женщина могла бы провести свою жизнь.
Эта мысль пугает меня до смерти.
Для меня было шоком увидеть, как хорошо он обращался с мальчиком, и осознание этого вызывает во мне печальную тоску.
Бен не принадлежит ему. Ребенок говорил с ним не как с отцом, скорее, как с любимым дядей. Облегчение, которое я испытываю при этом, раздражает меня. Это так же раздражает, как и надежда на то, что между ним и Джулс нет ничего большего, чем просто близкие дружеские или семейные отношения.
Меня не должно волновать, замешаны ли в этом Спайдер и Джулс или у них есть общий ребенок. Мне нужно забыть о том, что мы разделили после того, как Кэп чуть не умер. Забыть воспоминания о его сильных руках, обнимающих меня, о его теплом теле, обнимающем меня, когда мы лежали в его постели. О той части своего сердца, которой он поделился со мной. Как связь между нами могла просто исчезнуть, я не знаю, но очевидно, что сейчас это ничего для него не значит. Мне нужно найти способ перестать цепляться за то, что причинит мне только боль.
Мое горло сжимается, и я смаргиваю слезы.
Минуты все еще тянутся, и серо-голубое небо темнеет до серого цвета оружейного металла с оранжевыми брызгами. Солнце садится. Должно быть, прошел час.
Где, во имя всего Святого, Спайдер?
В последний раз, когда он сделал что-то подобное, он оставил меня на несколько часов. Он же не собирается делать это снова, не так ли?
Я стону, мои руки начинают чувствовать, что они вот-вот отвалятся.
Отгораживаясь от боли, я пытаюсь сосредоточиться на чем-то другом, но мои мысли в конечном итоге сосредотачиваются только на встрече, которую он проводит там, внизу.
Это странно, но как бы я ни злилась, в глубине души мне интересно, о чем он там так долго говорит. Должно быть, прошло гораздо больше получаса с тех пор, как он ушел.
Разговор, вероятно, имеет какое-то отношение к оружию, которое мы перевозили. Само собой разумеется, что он рассказал Драгону о том, что случилось со мной. Драгон — президент, и он должен был бы знать, что женщина, с которой связан один из его людей, была похищена. Ему должны были сказать, что задержало появление Спайдера здесь.
Это тот печально известный клубный бизнес, о котором я все время слышу. Как бы безумно это ни звучало, эти встречи всегда вызывали у меня любопытство. О чем говорит байкерский клуб вне закона? Говорят ли они о том, кого они собираются убить, или о следующем преступлении, которое они собираются совершить, так же, как члены Колонии говорят о проповеди в следующее воскресенье?
Конечно, он может и не присутствовать на собрании все это время. Он может быть там, внизу, прохлаждаясь и болтая с мужчинами, пока я здесь, наверху, свисаю со столбиков кровати, ожидая, когда меня снова подвергнут его мучениям.
Возможно, он оставляет меня ждать здесь только для того, чтобы заставить меня извиваться.
Передняя часть здания клуба становится громче, вечеринка набирает обороты. Кто-то издает протяжный йодль, и ревет двигатель байка.
Наступает полная темнота, погружая комнату почти во тьму, за исключением серебристого лунного света, который отбрасывает длинные тени на стены. Шум снаружи не утихает.
Точно так же, как в ночь вечеринки Дизеля, я чувствую себя так, словно оказалась в ловушке посреди сборища дикарей, пленником какого-то варварского племени.
Ключ поворачивается в замке.
Моя голова резко поворачивается к двери, мое сердцебиение ускоряется.
Мой похититель-варвар? Знакомая смесь надежды и страха охватывает меня. Надеюсь, что это он, а не какой-нибудь похотливый байкер, который не прислушался к предупреждению, которое он дал всему клубу ранее, и боюсь того, что он сделает со мной теперь, когда его встреча закончилась.
— Ладно, малыш, исчезни, — голос Спайдера, и он разговаривает с Пипом. Мое сердце колотится быстрее.
Шаги Пипа едва слышны на лестнице.
Дверь открывается. Спайдер входит, ключи звенят, когда он кладет их в карман и закрывает дверь. Замок щелкает. В руке у него седельная сумка и две бутылки воды.
Поставив сумку на пол, он неторопливо подходит к тумбочке, ставит одну из бутылок и включает лампу. — Наконец-то снова в одиночестве.
Совершенно случайно.
Господин. Каждый раз, когда он оставляет меня вот так, голой и связанной, я всегда думаю, что, когда он вернется, он будет выглядеть по-другому, больше похожий на темное и извращенное животное, которым он и является. Это не так. Каждый раз он так же великолепен и совершенен, как и всегда.
Что бы он ни использовал, чтобы убирать волосы назад, оно все еще удерживает их на месте, за исключением нескольких светлых прядей, которые падают ему на глаза. Намек на дорожную пыль на его лице делает его жестким и грубым, и у меня возникает абсурдное желание вытереть его.
Футболка, такая же черная, как и его жилет, прикрывает верхнюю половину его мощных рук, скрывая там чернила. Его предплечья и кисти остаются обнаженными, обнажая татуировки, которые превращают его кожу в холст. Они заставляют его выглядеть опасным и сексуальным, что только подчеркивает светлая борода. Мужчина выглядит как живое божество, воплощение какого-то темного и злого, языческого, одетого в кожу бога.
Почему, о, почему он должен быть таким красивым? Почему он не может быть похож на Сета?
Открывая вторую бутылку воды, он выпивает половину и направляется ко мне.
— Болит? — он наблюдает за мной, не делая никаких движений, чтобы освободить меня или вынуть кляп.
Я пристально смотрю на него.
Его губы подергиваются. Он протягивает руку и вытаскивает бандану у меня изо рта, отбрасывая ее в сторону, но все еще не развязывает мои путы. Я сглатываю, набирая влагу в рот и двигая уставшей челюстью. У меня пересохло во рту, в горле пересохло, как в пустыне. Я ненавижу благодарность, которую испытываю к нему за то, что он убрал кляп.
— Хочешь пить? — он поднимает бутылку с водой.
— А ты как думаешь?
Да уж. Что со мной не так? Есть ли у меня желание умереть? Здесь я полностью в его власти и вряд ли в состоянии возражать ему. Обычно я лучше разбираюсь в своих битвах, чем сейчас.
