Читаем без скачивания Тайны дворцовых переворотов - Константин Писаренко

Перед ними на столе лежали два сенсационных документа. Первый, озаглавленный «Способы», выложил на бархатную скатерть Василий Лукич Долгоруков. Второй, без названия, представил Дмитрий Михайлович Голицын. Остерман от неожиданности, наверное, долго не мог прийти в себя: ему выпало участвовать в обсуждении двух проектов конституции, предусматривающих введение в России республиканской формы правления. Оба варианта исходили из одинаковой структуры высших органов власти. Исполнительные полномочия вверялись Верховному Тайному Совету, которому надлежало руководить страной при помощи Сената и Собрания выборных от шляхетства. Не состыковались авторы только по одному, самому принципиальному пункту: кому заниматься законотворчеством. Д. М. Голицын считал, что законодательство – тоже прерогатива правительства, а шляхетство лучше ограничить совещательными правами: «…когда случитца какое новое и важное дело, то для оного имеет Верховное Собрание [то есть Верховный Тайный Совет. – К.П.] для совету и разсуждения собирать Сенат, генералитет и статцких… и знатное шляхетство…»{51}

В. Л. Долгоруков, наоборот, в сфере принятия законов выступал за активное сотрудничество министров с депутатами от дворян, военных и чиновников. Князь ратовал за учреждение законодательной палаты из двадцати – тридцати депутатов от шляхетства и генералитета, работающих на постоянной основе, и четырех – шести периодически сменяемых депутатов от ведомств или непривилегированных сословий: «2… чтоб избрали ис… шляхетства годных и верных Отечеству людей от дватцати до тритцати человек. И утвердили б их письменно так, что оне… к ползе Отечества сочинят и утвердят и то имеет вечно, твердо и нерушимо быть… 4. Те избранные особы имеют сочинять все, что к правлению всего государства принадлежит и что оне вымыслить могут к ползе Отечества…»

Законопроект могли выдвинуть и Палата, и Сенат, и Верховный Совет. Однако первым его рассматривала и утверждала Палата депутатов. Второе чтение депутаты проводили совместно с Сенатом. И лишь при третьем чтении к дебатам подключались члены Верховного Совета. Поразительна идея о временных депутатах от коллегий, контор и сословий (кстати, до сих пор нигде и никем не апробованная): при изучении в Палате очередного законопроекта, напрямую касающегося того или иного ведомства (например, Синода) или сословия (допустим, купеческого), от заинтересованной организации (коллегии, канцелярии, гильдии и т. д.) в Палату на период обсуждения документа делегируется несколько полноправных выборных, которые трудятся над ним наравне с прочими депутатами. Мандат этой группы утрачивает силу, и она отзывается из Палаты после окончательного одобрения закона, а на ее место заступают другие профессионалы, консультация которых требуется при составлении какого-то нового нормативного акта. Выгода от инициативы очевидна. Если при постатейном или при голосовании в целом мнение основного депутатского корпуса разделится пополам, судьбу параграфов или всего постановления решат специалисты{52}.

Неизвестно, как протекала дискуссия на том историческом заседании Верховного Тайного Совета. Но, похоже, по ходу споров чаша весов понемногу склонилась в пользу В. Л. Долгорукова. И, по-видимому, обнаружив это, Д. М. Голицын в качестве председательствующего (именно он огласил имя новой императрицы) настоял на переносе с ночи на утро принятия за основу одного из двух проектов. Далее министры быстро и без особых препирательств сформулировали перечень полномочий, которые надлежало изъять из ведения царицы и передать в сферу компетенции Верховного Тайного Совета и его фактического главы. Торопясь зафиксировать кондиции на бумаге, сановники вышли из совещательной комнаты в «палату ту, которая пред тою, где Его Императорское Величество скончался», вызвали к себе из государева покоя помощника Остермана Василия Васильевича Степанова. Тот, сев за маленький столик, записал под диктовку вельмож предварительные статьи условий приглашения Анны Иоанновны на российский трон.

Тайный советник едва успевал водить пером по листу, стараясь улавливать суть в бесчисленных восклицаниях министров, обращавшихся к нему наперебой. Чаще кого-либо он слышал голоса Василия Лукича и Дмитрия Михайловича. Но даже их слова в возникшей сумятице не всегда удавалось понять. Наконец кто-то догадался прикрикнуть на всех и утихомирить шумную компанию, после чего с подачи Г. И. Головкина верховники поручили В. Л. Долгорукову объявлять «пункты» и попросили А. И. Остермана поправлять в случае нужды стиль лаконичных княжеских фраз. С той минуты разноголосица более не мешала чиновнику Иностранной коллегии, и Степанов быстро перенес на бумагу восемь прерогатив, которые изымались у монарха наследственного в пользу новых институтов власти – монарха выборного, то есть одного из членов Верховного Тайного Совета, и собрания депутатов от дворянства и военных:

«1. Ни с кем войны не всчинать.

2. Миру не заключать.

3. Верных наших подданых никакими податьми не отягощать.

4. В знатные чины, как в статцкие, так и в военные сухопутные и морские, выше полковничья ранга не жаловать, ниже к знатным делам никого не определять, и гвардии и протчим войскам быть под ведением Верховного Тайного Совета.

5. У шляхетства живота и имения без суда не отнимать.

6. Вотчины и деревни не жаловать.

7. При дворе своем придворных чинов из иноземцов не держать.

8. Государственные доходы в расход не употреблять»{53}.

Кто же из восьмерки реально претендовал на эти полномочия, если не целиком, то хотя бы частично? Судя по всему, при разъезде участников совета часу в четвертом утра по домам на короткий перерыв (до девяти часов пополуночи) большинство смотрело именно на В. Л. Долгорукова как на будущего лидера страны и симпатизировало его демократической программе.

Между тем сам Василий Лукич предпочел не терять время зря и употребил часы отдыха на разработку схемы двухступенчатых выборов членов Верховного Тайного Совета, обкатать которую планировалось при избрании пяти дополнительных министров. Решать кадровый вопрос надлежало совместно двум коллегиям выборщиков (от шляхетства и генералитета), Сенату и Совету. Автор проекта особо подчеркивал, что избирательная система должна учитывать настроения всех политически активных слоев российского общества: «Сей способ, видитца, болше может удоволствовать народ. Толко может причинить и трудности от несогласия и надобно чаять, что и без ненарекания будет от тех, которые к тем выборам допущены не будут. На сие потребно разсуждение Верховного Совета, как бы вышепомянутых трудностей и нарекания убегнуть… Надобно наитить способ… чтоб тот выбор и полная их [депутатов. – К.П.] мочь были тверды, также чтоб тем выбором не зделать разногласия и от того шуму и нарекания в народе»{54}.

Итак, родовитый петровский дипломат практически завершил, ориентируясь на шведский и британский образцы, проектирование российской модели республики с сохранением императрицы в качестве символической фигуры: исполнительной властью распоряжается Верховный Совет; законодательной – две палаты (верхняя – Сенат; нижняя – Собрание выборных). Реформатору оставалось более четко обозначить права Верховного Совета, дабы предотвратить или по крайней мере свести к минимуму конфликты между двумя ветвями власти из-за пересечения сфер компетенции. Однако Василий Лукич этого не сделал. Точнее, не успел сделать. Пока он готовил к утреннему заседанию Верховного Тайного Совета очередной приятный сюрприз, произошло событие, в корне изменившее ситуацию внутри правительства.

Д. М. Голицыну – человеку честолюбивому и амбициозному – очень хотелось сжать в собственном кулаке бразды правления российского государства. Ему было тяжело наблюдать за тем, как власть, о которой князь грезил долгие годы и которая глубокой ночью 19 января 1730 года наконец, оказалась у него, вдруг через какие-то полчаса или час выскользнула из рук и устремилась к иной персоне. Все решилось в одно мгновение. Голицын предложил соратникам взять всю ответственность за империю на себя. Это им не слишком понравилось: больно рискованно! Зато инициатива Долгорукова – привлечь к управлению страной выборных от шляхетства – пришлась по сердцу министрам. Опереться на народ и сообща с ним вершить судьбу родной державы куда безопаснее. Особенно если есть яркий лидер, умеющий вести диалог с обществом. В. Л. Долгоруков вполне годился на роль такого лидера. Потому-то участники заседания по ходу прений и переметнулись от менее к более перспективному претенденту в вожди.

Но Дмитрий Михайлович был не из числа тех, кто сразу капитулирует. Ведь голосование по двум проектам конституции ночью 19 января не состоялось. А значит, шанс переиграть конкурента у Голицына еще существовал. Князь точно оценил обстановку и ударил по самому уязвимому месту соперника: в антракте между ночным и утренним совещаниями он побеседовал с глазу на глаз с Василием Владимировичем Долгоруковым. О чем конкретно вели речь два сановника, мы не знаем. Но настораживает один примечательный факт. Феофан Прокопович и Вестфален прямо, Лефорт глухо обвинили А. Г. Долгорукова в том, что он ночью 19-го числа демонстрировал министрам «некое письмо, якобы Петра II завет» и домогался скипетра для княжны Екатерины Алексеевны Долгоруковой. Иначе повествует о сем эпизоде герцог де Лирия: отец фаворита на ночном консилиуме, «видя невозможность добиться короны для своей дочери, по нужде сделался добросовестным и сказал, что… так как брак не совершился, то невеста и не имеет претензии, и что пусть подумают, на ком остановиться»{55}.