Все было спокойно, и в сумерках караван остановился на ночевку. Впереди было еще два дня пути до нужной нам с другом развилки и сколько-то еще предстоит ждать попутного каравана. Двигаться вдвоем, конечно, можно, но довольно таки опасно, а рисковать своей единственной шкурой попусту не хотелось. Не камзол — новую не купишь. В связи с этим припасы надо беречь. Питание за счет торговцев специально не оговаривалось, но, будто это само собой разумелось, я подошел к кашевару охранников, и посоветовал ему заложить продуктов в котел еще и на нас с Ромисом… полуторную норму. Дескать, после боя непременно надо восстановить силы. Воин-кулинар уважительно покивал и побежал за дополнительной порцией продуктов. Большой и толстый начальник продовольствия выслушал его, пару раз глянул в мою сторону — при этом я вежливо скалился — и без споров выдал требуемое. Это мне понравилось. Не люблю скупердяев, трясущихся над каждой крупинкой ячки. Здесь же сразу видно человека понимающего и не жадного.
Доев хорошо приготовленную кашу с мясом, я тщательно протер травой котелок и уложил его в сумку. Вечернюю разминку решил начать чуть позже, когда ужин немного поуляжется, а пока пристроился к костру, и сосредоточился было на созерцании огня, как Ромис, наконец-то, соизволил выйти из задумчивости.
— Дит. Прости, но, если можно… — нерешительно начал он разговор, — ты только не обижайся, но… — он немного помялся и, пока не передумал, выпалил: — Зачем ты взял деньги?! Это не благородно! Мы же вместе сражались с разбойниками…
Я не торопился с ответом. Внимательно посмотрел в глаза другу. Увидел, что он искренне не понимает ситуации и переживает за меня.
— Их надо было наказать. И я сделал это.
— Но разве извинений, которые они тебе принесли, недостаточно?
— Для Леокарта вполне.
— Тогда почему… — я прервал его горячую речь.
— Потому, что Леокарт аристократ. Для него это унижение — достаточное наказание. А вот его наставник, во-первых, не дворянин, а, во-вторых, воин. Воину извиниться перед незнакомыми дворянчиками на глухой дороге всего лишь обычный маневр совершить. Вроде тактического отступления. Зато, расставшись с месячным жалованием — сорока пятью ящерками — в следующий раз этот первый меч баронства сорок пять раз подумает, стоит ли пренебрежительно отзываться о людях, которых сам не видел?
— Но ведь платил Леокарт…
— Он не платил. Он дал в долг! Для баронского сынка это, конечно, не слишком большие деньги и он может не стребовать их со своего наставника, но, думаю, тот сам из гордости не унизится до подачки. Хоть прижимист и бережлив, по-моему, даже чрезмерно. Обратил внимание на его амуницию? Все добротное, но латанное-перелатанное. Жалование почти вдвое больше, чем у рядового гвардейца, а одет хуже всех.
— Одна-а-а-ако, — протянул Ромис. — Теперь я понял! Но, как ты все рассчитал… — он с большим удовольствием и облегчением расхохотался. — Надо же! Ты уколол этого старого гуся в самое больное место — в кошелек! Бедняга! — разыграл друг сочувствие. — Копил себе на старость. Уже вот-вот и купил бы оружейную лавку или трактир, да ушел на покой, а тут пришел голодный барс и — гам. Откусил знатный кусок.
Мы вместе посмеялись, потом я предложил разделить деньги в таком соотношении — каждому по пятнадцать золотых лично и пятнадцать в общий котел. Причем казначеем назначался Ромис. Мне понравилось, как он максимально эффективно умеет тратить деньги. Учитывая, что ему с детства приходилось экономить, лучшего кандидата на эту вакансию представить было трудно. После непродолжительных споров, раздел добычи был успешно завершен, поздравления с высокой должностью Ромисом были благосклонно приняты и мы отметили это событие добрым глотком вина.
До перекрестка добрались ближе к вечеру без происшествий. Торговцы честно расплатились, посокрушались, что наши планы не изменились, и отбыли дальше. На полянке близ перекрестка — постоянном месте стоянок караванов — в ожидании оказии остались мы с Ромисом и пара крестьянских телег, направлявшихся по неведомой нам надобности в Лиманго.
Крестьяне ехали семьями: на одной телеге мужчина лет сорока, двое парней — старшему лет двадцать, младшему около четырнадцати — и женщина лет тридцати пяти; на другой — мужчина и женщина лет по тридцать пять и девушка, не старше семнадцати, видимо, дочь. Скорее всего, они были добрыми соседями или даже родственниками, поскольку все дела делали совместно: парни, не разбирая свои-чужие, отогнали лошадей попастись; женщины занялись готовкой; мужчины — проверкой телег и груза. Своих лошадей мы отогнали в табунок крестьянских и, кинув мелкому пацану пару медных косточек, попросили приглядеть. Он с восторгом согласился и тут же отнес весь заработок отцу.
Когда женщины все приготовили, нас пригласили не побрезговать и разделить их простой, но сытный ужин. Мы, не чинясь, прихватив пару фляг вина еще из Вармока, подсели к костру и отдали должное домашней стряпне. Постепенно завязался разговор. Нам с удовольствием поведали, а мы со вниманием выслушали, деревенские байки и различные веселые истории, случившиеся с односельчанами рассказчиков. За этими делами время пролетело незаметно. Я часа на два оставил общество ради вечерней разминки и, вернувшись, застал Ромиса вовсю обихаживающим дочку одного из возчиков, девушку крепкую и ладную, словно наливное яблочко. Впрочем, мама с папой подпирали свое сокровище с боков и ясно давали понять, что не допустят ничего, кроме легкого флирта, естественного для молодежи. Они прекрасно понимали, что отхватить в зятья дворянина, для них сказка несбыточная. Ромис, встретив такую продуманную оборону, горестно повздыхал, пожаловался, как ему будет одиноко и холодно спать одному, одарил девушку жалобным взглядом больного пса «Прощай, жестокий мир!» и отправился спать.
Вот это мастерство, восхитился я. Крестьянская дочка чуть не разметала родителей в порыве согреть и утешить страдающую душу. Однако те были начеку и задушили в зародыше светлые стремления молодежи.
Около полудня следующего дня, аккурат перед обедом, на дороге показалась пыль, указывая, что в нужном нам направлении движется караван или большой отряд. Через некоторое время можно было различить кортеж из кареты с графскими гербами и большой крытой повозки, эскортируемый двадцатью гвардейцами во главе с капитаном, приземистым, широкоплечим мужчиной. Главной достопримечательностью его квадратного лица, кроме кирпичного цвета и по-рачьи выпученных глаз, были длинные и пышные пшеничные усы, залихватски подкрученные и чуть ли не заложенные за уши. Подчиняясь его команде, которую он не то прохрипел, не то прорычал, отряд свернул на поляну, видимо, собираясь сделать привал.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
