Стараясь не вдыхать тошнотворный запах, Анни перерезала веревку карманным ножом и поморщилась, когда крыса шлепнулась на пол. Потом порвала записку, незаметно стянула пустую коробку из кладовой и использовала ее в качестве гроба. Анни даже не думала нести крысу к Ноблие. И так уже все плохо, а станет еще хуже. Уйти она тоже не могла. Написав еще раз рапорт о вандализме на кладбище и отдав его сержанту, Анни взяла коробку, свой рюкзак и вышла из здания. Она собиралась выбросить крысу в лесу, когда доберется до дома.
Обычно возвращение домой на машине всегда успокаивало ее после трудного дня. А теперь Анни только сильнее ощутила свое одиночество. Солнце уже село, уступив место странно-серым сумеркам, словно пришедшим из плохого сна. Лес казался неприступным и суровым. Поля сахарного тростника выглядели как большие зеленые озера. В домах, мимо которых проезжала Анни, уже зажгли свет. Семьи собирались за ужином, смотрели телевизор.
В такие моменты Анни наиболее остро осознавала, что у нее нет настоящей семьи. Конечно, у нее были дядя Сэм и тетя Фаншон, и Анни очень их любила. Но в глубине ее души оставалось ощущение собственного сиротства, ее отчужденности от других людей… Такой же отчужденной была ее мать. И это чувство останется с ней навсегда. И сейчас оно охватило ее с новой силой.
Анни свернула к Углам. На засыпанной гравием стоянке стояли три машины – пикап дяди Сэма, ржавая «Фиеста» работавшего в вечернюю смену продавца и, чуть в стороне, сверкающая каштановая «Гранд-Ам». Анни даже застонала. У дяди с тетей сидел Эй-Джей.
Она сидела какое-то время, рассматривая место, которое всю жизнь называла своим домом. Простое двухэтажное здание под рифленой жестяной крышей, широкое переднее окно служит витриной с десятком вывесок и объявлений о продуктах и услугах. Красная неоновая вывеска над пивной, объявление «Здесь говорят по-французски» и надпись от руки фломастером-маркером: «Горячая кровяная колбаса и шкварки».
На первом этаже дома разместился магазин Сэма Дусе, которому он отдал сорок лет. Со временем скромный магазинчик превратился в целый комплекс с местом отдыха для туристов, кафе и магазином с большим ассортиментом товаров.
В квартире на втором этаже здания Сэм и Фаншон жили в первые годы после свадьбы. Процветающий магазин позволил им выстроить кирпичный дом неподалеку, и в 1968 году они сдали квартиру Мари Бруссар. Как-то днем она появилась у них на пороге беременная, несчастная, но такая же загадочная и отрешенная, как обычно.
– Неужели ты приехала домой, дорогая! – окликнул Анни дядя Сэм, выглядывая из-за второй, затянутой сеткой двери.
Анни вылезла из джипа, закинула рюкзак на плечо, а другой рукой подхватила коробку.
– Что у тебя в коробке? Ужин?
– Не совсем.
Дядя вышел на веранду, босой, в джинсах и белой рубашке с закатанными до локтя рукавами, обнажавшими мускулистые руки. Он был невысок ростом, но и в шестьдесят с хвостиком его фигура излучала силу.
– У тебя сегодня будет компания, дорогая. – Дядя широко улыбнулся, и его глаза превратились в щелочки. – Приехал Андрэ, – Сэм всегда называл Эй-Джея на французский манер, – и он хочет видеть тебя. – Он заговорщически понизил голос, когда Анни ступила на веранду. Его лицо раскраснелось от удовольствия. – У вас с ним шуры-муры, верно?
– Мы не любовники, дядя Сэм. И к тому же это не твое дело. Я тебе уже тысячу раз об этом говорила.
Сэм вздернул подбородок, он выглядел оскорбленным.
– Как это не мое дело?
– Я уже взрослая, – напомнила ему Анни.
– Значит, у тебя хватит ума, чтобы выйти замуж за этого мальчика, или нет?
– Ты когда-нибудь смиришься?
– Как знать, – дядя широко распахнул перед ней дверь. – Может быть, и смирюсь, когда ты сделаешь меня дедушкой.
На прилавке рядом с кассой стоял букет красных роз, выглядевший так же неуместно, как выглядела бы ваза династии Мин. Продавец, работавший в вечернюю смену, – худосочный рябой парнишка, чья кожа цветом напоминала лакрицу, – смотрел по видео фильм «Скорость».
– Привет, Стиви, – поздоровалась Анни.
– Привет, Анни, – откликнулся он, не отрывая глаз от экрана. – А что в коробке?
– Отрубленная рука.
– Круто.
– Разве ты не поздороваешься с Андрэ? – В голосе дяди Сэма послышалось раздражение. – Он проделал такой путь, прислал цветы…
Эй-Джею хватило ума смутиться. Он прислонился к витрине с высушенными крокодильими головами и другими мрачными подделками, от которых заходились в восторге туристы. Он не переоделся, но снял галстук и расстегнул воротничок рубашки.
– Не знаю, – сказала Анни, – могу ли я это сделать в отсутствие моего адвоката.
– Я просто сорвался с катушек, – признался Эй-Джей.
– Хорошо, что крыша не поехала.
– Вот видишь, дорогая, – Сэм тепло улыбнулся, подталкивая Анни к Эй-Джею. – Андрэ знает, когда виноват. Поцелуйтесь в знак примирения.
Анни не поддалась на уговоры.
– Пусть поцелует меня в задницу.
Сэм, выразительно подняв бровь, взглянул на Эй-Джея:
– Он готов попробовать.
– Я устала, – объявила Анни и повернулась к двери. – Спокойной ночи.
– Анни! – окликнул ее Эй-Джей. Она слышала его шаги за спиной, когда поворачивала за угол веранды и поднималась по лестнице к себе в квартиру. – Ты не можешь все время убегать от меня.
– Я не убегаю. Я просто пытаюсь тебя игнорировать. И поверь мне, это лучшее, что я могу для тебя сделать. Сейчас ты мне слишком действуешь на нервы…
– Я же попросил прощения.
– Нет, ты сказал, что сорвался с катушек. Признать собственную неправоту это не значит попросить прощения.
Две кошки стрелой пронеслись мимо ее ног и с громким мяуканьем взлетели на площадку лестницы. Пятнистая тут же оказалась на перилах и с вожделением потянулась к коробке. Анни перехватила ее повыше и открыла дверь в квартиру. Она не собиралась вносить дохлое животное в дом, но и избавляться от него на глазах у Эй-Джея, дышавшего в затылок, показалось ей неудобным.
Анни положила коробку и рюкзак на маленький столик у входа и прошла в гостиную к телефону, где сердито мигал красный глаз автоответчика. Она могла только догадываться, что ожидало ее на пленке. Журналисты, родственники и совсем незнакомые люди звонили, чтобы выразить свою точку зрения или выведать у нее информацию. Анни прошла мимо телефона на кухню, зажигая по дороге свет.
Эй-Джей последовал за ней и поставил вазу с розами на стол в кухне.
– Прости меня, прости, – попросил он. – Мне не следовало так на тебя набрасываться, но я правда беспокоился о тебе, дорогая.
– И это не имеет никакого отношения к тому разносу, что тебе устроил Притчет?
