кровью.
— Ложь!
— Увы, горькая правда, — констатировал Воронцов. — Тут собрались взрослые люди. Иллюзий ни у кого не осталось.
Осознав провал легенды, Федор Михайлович перегруппировался. Поправил манжету, нацепил ледяную физиономию и отрубил:
— Отказ стороны господина барона от конструктивного диалога вынуждает нас закрыть вопрос о замене. Предлагаю перейти к регламенту.
— Куда торопитесь? — хмыкнул Толстой. — Перспектива замены как раз заиграла новыми красками. Ваш юный друг из кожи вон вылез, доказывая собственную ангажированность. Ситуация, милостивый государь, перешла в совершенно иную плоскость.
Я молчал, изучая загнанного мальчишку. Да, дурачок, уже не рад собственной прыти, однако уцепившийся за нее как за спасательный круг. Сочувствовать поздно, зато использовать твою нервную дрожь можно на все сто процентов.
Впрочем, отсиживаться за широкой спиной Толстого в мои планы совершенно не входило.
— Сударь, — обронил я. — Пройдемтесь.
Он вздрогнул.
— Куда?
— Да хотя бы туда.
Взмахом трости я указал на боковую галерею с высокими окнами. Освещения хватало, музыка долетала. Холоднее, тише, да и без посторонних ушей.
— Нам нечего обсуждать, — отрезал он.
— Трусите, стало быть.
Безотказная наживка, молодняк всегда глотает ее вместе с крючком.
— Ничуть!
— Тогда вперед.
Он замялся. Доли секунды хватило. Короткий, ищущий дозволения взгляд в сторону Федора Михайловича. Превосходный симптом для меня, позорный — для него.
— Пусть пройдутся, — разрешил Воронцов.
— Не вижу смысла, — скрипнул Федор Михайлович.
— Зато я вижу, — парировал я. — Ваш подопечный способен кидаться перчатками только под надзором старших?
Юноша вспыхнул как стог сена.
— Идемте! — выплюнул он.
В галерее был сквозняк от высоких окон. За стеклами чернел подсвеченный редкими фонарями двор. Отголоски бальной музыки долетали сюда приглушенным эхом.
Кстати, а как его зовут? Юноша, хмурился, пыхтел рядом, нервно одергивая манжет. Моторика всегда выдает человека с головой.
— Итак. Откуда такая жгучая ненависть?
Пацан вскинулся почти с яростью.
— Я вас не ненавижу!
— Вранье.
— Вы слишком высокого о себе мнения.
— Снова вранье, — усмехнулся я. — Причем совсем бездарное.
Он сделал резкий шаг ко мне.
— Вы повсюду лезете!
— Слышал.
— И все портите!
— Конкретизируйте ущерб.
Отвернувшись к окну, он тотчас крутнулся обратно. Лицо отражало полную растерянность — парень явно не понимал, за какой конец ухватить собственную злость.
— Из-за вас все кувырком. Люди меняются, решения переигрываются. Разговоры, дома… все летит к чертям!
— Имена?
Он упрямо сжал губы.
— Требуется разжевать?
— Естественно. Пока я наблюдаю только накрученного до невменяемости юнца, отправленного играть в пистолетную романтику.
— Никто меня не накручивал! — взвился он.
— Значит, вы клинический идиот. Теряюсь в догадках, какой диагноз оскорбительнее.
Воздух затрещал от напряжения. Честно говоря, банальный мордобой сильно упростил бы ситуацию. Обычный кулак честнее всей этой дворянской мерзости с секундантами и высокопарным слогом.
Однако он сдержался, процедив сквозь зубы:
— Вы превращаете все в балаган!
— Отнюдь. Я пытаюсь нащупать собственную роль в вашей истерике.
Парень осекся. Причина крылась глубоко за пределами дворцовых интриг или моего свежего титула. Личный мотив. Опыт не пропьешь — я повидал достаточно физиономий. Честолюбие рождает злость. Ревность всегда корчится и истерит.
— Шерше ля фам? — тихо спросил я.
Лицо юнца судорожно дернулось. Прекрасная реакция, неподвластная контролю.
— Не смейте…
И осекся.
Отлично, клиент созрел.
— Чего именно не сметь? — уточнил я. — Называть вслух имя? Или вскрывать истинные мотивы вашей выходки?
Бледность пятнами проступила на скулах.
— Вы не имеете права…
— На что? Смотреть? Разговаривать? Находиться рядом? С кем конкретно, сударь?
Он упорно молчал.
Я нахмурился, перебирая в уме варианты.
Вряд ли Екатерина… А может… Элен?
Глава 9
После стычки в анфиладе картина в общих чертах сложилась. До конкретных имен и фактов предстояло еще докопаться, однако внутренний рисунок интриги уже проступал. За сословной спесью и криво брошенным вызовом кажется торчали дамские уши, а стоявший напротив меня мальчишка выдавал это с головой.
Малец держался из последних сил, он источал злобу, явно выходящую за рамки уязвленного самолюбия. Каждое движение выдавало внутренний надлом, сплошную нервную дрожь. Таких обычно долго и старательно доводят до нужной кондиции, после чего они уже сами с радостью бросаются в огонь.
— Александр Иванович, полагаю, разговор окончен? — окликнул юношу Федор Михайлович.
Вот и имя. Прекрасно. Безымянные враги утомляют, к тому же в записке значилась фамилия — Лодыгин. Погладив большим пальцем голову саламандры, я промолчал, продолжая внимательно изучать оппонента.
Зрительный контакт Лодыгин выдерживал от силы пару мгновений. Однако стоило мне скривить губы, юнец натягивался струной. От него исходила нутряная ненависть, будто разбавленная чужим влиянием, кто-то умело расковырял его больную мозоль. Загнанный в угол и обозленный на весь свет щенок застрял в навязанном амплуа, совершенно не представляя, как сдать назад.
Разгадка вертелась на языке, ведь все крутилось вокруг женщины. Мой новообретенный титул служил удобной ширмой, эдакой штукатуркой поверх гнилых досок.
Окончательно оформиться этой мысли помешал странный звук из залы. Сперва запнулась музыка. Оркестр сбился на полтакта, будто споткнувшийся на ровном месте человек, затем уцелевшую мелодию накрыла волна тревожного гула. Голоса зазвучали громче и торопливее. Раздался сдавленный вскрик, так реагируют на внезапный шок, еще до того, как накатывает настоящий страх.
Круто развернувшись, я уловил краем глаза стремительное движение. Воронцов уже сорвался с места. Игнорируя нашу компанию, он молча рванул к выходу из галереи.
Толстой устремился следом, жестом указывая следовать за ним. Раздваиваясь между долгом перед доверителем и нарастающим в зале переполохом, Федор Михайлович замешкался, тем не менее поспешил за остальными. Лодыгин машинально дернулся за секундантом. В подобные минуты люди инстинктивно жмутся поближе к источнику наибольшего страха, следовательно, общий испуг пробрал даже этого заносчивого юнца.
В большом проходе нас встретила тишина со стороны оркестра. Зато остальные звуки обрели четкость: суматошная разноголосица, отрывистый приказ расступиться, шелест ливрей мечущихся слуг и рваный шепот толпы. Навстречу выплеснулась волна напряжения.
Ускорив шаг, я поспел за Толстым. Воронцов тем временем уже вклинился в толпу. Гости молча расступались перед ним, улавливая исходящую от него властную ауру. Никто еще толком не осознал масштаб проблемы, зато сработал инстинкт самосохранения у аристократии.
Обернувшись на ходу, я мельком оценил отставшего вместе с Федором Михайловичем Лодыгина. Вся воинственность и былая спесь слетели с юнца. Внезапный хаос
