вернувшись д с плотной карточкой. Прижав листок к дверной панели, я принялся строчить на весу. Рука летала по бумаге почти рефлекторно, спасая мозг от погружения в панику.
Я написал коротко:
'К Беверлею немедленно.
Если еще возможно — вызвать рвоту.
Молоко, белок, вода.
Не давать уснуть.
Следить за дыханием.
Сберечь все, что пила'.
Потом, подумав, добавил еще одну строку: «Никаких лишних лекарств до осмотра».
Толстой заглянул мне через плечо.
— Ты пишешь так, будто уже решил, что это яд.
— Я решил, что тянуть нельзя, — ответил я. — А остальное пусть решает Беверлей. Но если мы сейчас упустим время…
Забрав карточку, он задумчиво повертел ее в пальцах и снова уставился на заветную дверь. Там уже Юсуповы вполголоса совещались с Коленкуром.
— Алексей Кириллович, — бросил Толстой.
Воронцов материализовался рядом, взял протянутую записку и пробежался по строчкам.
— Беверлей во дворце? — спросил я.
— Нет, — ответил он. — Но будет.
Он растворился в толпе. Тем временем зала понемногу приходила в себя. Оркестр безмолвствовал, гости перешептывались вполголоса. Оказавшиеся на галерке зеваки жадно вытягивали подробности у тех, кто застал хотя бы половину инцидента. Хороший бал не умирает в одночасье.
Мой взгляд зацепился за остатки раздавленного бокала на паркете. Крупный фрагмент с частью ножки валялся в стороне от винной лужицы, еще пара осколков блестела у самого края ковровой дорожки. Слуги в общей суматохе еще не успели их смести, заставив меня мысленно поблагодарить чужую растерянность.
— Прикрой меня, — сказал я Толстому.
— Уже.
Повернувшись вполоборота, граф надежно заслонил меня от любопытных глаз. Опираясь на трость, я нагнулся и аккуратно подцепил крупный осколок за самый край ножки, стараясь не расплескать имеющуюся жидкость. На внутренней стороне хрусталя все еще держалась подозрительная темная пленка, там же темнели жалкие остатки вина.
— Нужен чистый бокал, — сказал я.
Лишних вопросов Толстой задавать не стал. Спустя полминуты в мои пальцы уже лег абсолютно чистый фужер. История его происхождения меня совершенно не волновала — ради правосудия граф мог спокойно вырвать посуду из рук зазевавшегося гостя.
Процесс сбора вина с грязного паркета отличался медлительностью, особенно при осознании чудовищной цены каждой спасенной капли. Орудуя обломком стекла на манер миниатюрного совка, я методично переливал жидкость в чистую посуду, стараясь не порезаться. Итоговая добыча ограничилась жалкой темной полоской на самом донышке.
Тщательно свернув три перспективных осколка в чистый носовой платок, я надежно спрятал улики во внутренний карман камзола. Добытый бокал с вином пришлось крепко зажать в свободной руке, отказываясь доверять его кому-либо.
— Ты надеешься там что-то разглядеть? — спросил Толстой.
— Надеюсь не остаться идиотом, который видел след и прошел мимо.
Он усмехнулся. Дверь в соседнюю комнату на секунду приоткрылась, явив лицо Бориса Юсупова. Бросив лакею быструю команду, он нырнул обратно. Отсрочка транспортировки дарила доктору Беверлею реальный шанс застать пациентку в стабильном положении, а не трясущейся в экипаже.
— Уходим, — сказал я.
— Уже?
— Здесь мы больше ничего не сделаем. А это, — я чуть приподнял бокал, — лучше увезти подальше от придворного любопытства.
Покинуть залу удалось без суеты. На козлах экипажа уже дежурил Иван, а рядом примостился Прошка.
Устраиваясь в салоне, я баюкал хрупкий хрусталь в руках. Толстой тяжело опустился на сиденье напротив.
Карета тронулась мягко, почти без рывка. Снег скрадывал стук колес, придавая поездке жутковатый налет ирреальности. Возникало стойкое ощущение погружения в вязкий дурной сон.
Федор Толстой устремил тяжелый взгляд куда-то в угол. С его лица исчезли любые следы игры в человека, обожающего любую драку.
Какое-то время мы ехали молча. Мой взгляд был прикован к вину.
Определить тип яда на глаз невозможно. Отрава редко выдает себя запахом, к тому же алкоголь прекрасно маскирует посторонние примеси. Осадок, след на стекле, легкая мутность — порой неодушевленная вещь способна рассказать хоть что-то, если не испортить улику собственной неосторожностью. Поэтому я баюкал этот бокал в руках с трепетом человека, везущего чужую фатальную ошибку.
— Ты правда думаешь, что это яд? — спросил Толстой.
Отвечать сразу я не спешил. Страшное слово давно вертелось на языке.
— Думаю, — сказал я. — Слишком быстро и грубо.
— Что именно?
— То, как ее скрутило. Не повело и не качнуло. Ее именно скрутило. Сначала горло, потом живот. И сразу после бокала. Такие вещи я однажды уже видел.
Он вскинул бровь.
— Где?
— Неважно.
— Для меня — возможно.
— Для меня важно другое, — сказал я. — Если я прав, у нас сейчас счет идет не на часы.
Федор опустил взгляд на бокал у меня в руках.
— Можно там что-то понять?
— Может, да. Может, нет. Я не собираюсь изображать из себя аптекаря. Посмотрю на стекло. На остаток вина. На осадок, если он есть. На цвет. На то, как оно ляжет на чистое дно. Иногда и этого хватает, чтобы не выглядеть сумасшедшим.
— Сам денек сумасшедший, — буркнул он. — Дуэль, юнец, Элен.
— Не напоминай.
Карета качнулась на повороте. Удерживая бокал в равновесии, я поймал себя на горькой мысли о прошлой жизни: подобный инцидент неминуемо обернулся бы полицейским протоколом, сиреной скорой помощи и общей истерикой. Местное же общество предпочитало оборачивать любую беду в приличия — отличные условия для любителей красивых отравлений.
— Лодыгин с Федором Михайловичем исчезли, — сказал Толстой.
— Я заметил.
— Слишком быстро.
— И слишком кстати, — ответил я.
Он помолчал.
— А Коленкур, наоборот, оказался рядом.
— Тоже заметил.
— Что скажешь?
— Скажу, что если человеку вдруг становится плохо на балу, а французский посол уже возле него и распоряжается так, будто репетировал, у меня это вызывает вопросы.
— Обвинение громкое.
— Я не обвиняю, — сказал я. — Я запоминаю.
Толстой чуть качнул головой.
— Правильно. Пока что у нас есть только больная женщина, разбитый бокал и две испарившиеся физиономии.
— Достаточно, чтобы ночь не была скучной.
Впервые за весь путь на лице графа мелькнуло подобие усмешки, почти сразу сменившееся мрачной задумчивостью.
— Все равно не сходится.
— Что именно?
— Мальчишка.
— В каком смысле?
— В таком, что его обида была настоящая, — сказал Федор. — Глупая, доведенная до дурного блеска, а все же настоящая. Я это видел.
— И я видел.
— Тогда что? Его использовали, а он и рад был влезть?
