— Марья, — произнёс он, — мне не хочется тебя оставлять.
Она ответила ему медленной, едва заметной улыбкой.
— Иван, ты слишком переживаешь, — сказала она. — Сегодня мне не нужно, чтобы ты прикрывал мне спину.
— Обещай, — сказал он, и она на миг замерла. — Обещай мне.
— Обещаю, — сказала она, вздохнув, и сделала нетерпеливый жест в сторону двери. — И, вообще, Иван, если со мной что-то случится, у тебя ещё шесть сестер Антоновых, за которыми можно присмотреть. Или даже мама…
— Марья Антонова, — твёрдо сказал он, словно давая клятву верности королю, — я служу тебе.
Её улыбка была светлой, но мимолётной.
— Ты служишь одной ведьме Антоновой, — ответила она, — а значит, служишь им всем.
Однако теперь, служа одной из них так преданно и так покорно в течение очень долгого времени, он был уверен, что что-то не так.
— Яга, — тихо позвал он, осторожно постучав в дверь. — Это Иван.
Дверь открылась, и на пороге появилась Баба-Яга.
— Есть только одна причина, по которой ты здесь в столь поздний час, — заметила она без предисловий, и он вздрогнул от дурного предчувствия.
— Марьи нет дома, — сказал Иван. — Ее нет ни со Стасом, ни с Катей, ни с Ирой. Ее нет здесь, в твоем доме. — Он тяжело сглотнул. — Я подвел ее, Яга. Я чувствую это всем своим существом.
Яга уставилась в пространство между ними.
— Принеси мне пальто, — наконец сказала она.
Иван не работал на нее, но ради Марьи он все равно достал его из шкафа, подал ей, и Яга, ловко скользнув руками в мягкие шелковые рукава, надела его.
— Пойдем, — поманила Яга. — Давай найдем ее.
II. 19
(Обещания, одни обещания)
До этой ночи Дмитрий Фёдоров готов был отдать жизнь, лишь бы снова обнять Марию Антонову, пусть даже в последний раз. Если бы он знал, что это приведет к её гибели, он бы не задумываясь отослал её прочь. Ведь только что она была в его объятиях, была здесь, реальная, желанная… Неужели только что?
— Маша! — вырвалось у него, когда она рухнула назад, и лезвие меча, выскользнув из её груди, оставило глубокий порез на его руке. Он посмотрел на Романа, крепче прижимая к себе слабеющую Марию, и, моргая от неверия, произнёс: — Рома, что ты натворил?
Роман молча дёрнул мечом. Это была спата из коллекции проклятого оружия их отца — гладиаторское оружие, созданное для убийства на потеху. Лезвие не сразу вышло: оно пронзило позвоночник Марии и её сердце, заставив её пошатнуться, прежде чем Роман вытащил его. Меч освободился после второго рывка, и, наконец, он выпустил его из рук, уронив на пол с глухим стуком.
— Рома, — в отчаянии Дмитрий бросился к брату, все ещё пытаясь остановить кровь из раны Марии, отчаянно прижимая её к себе. — Рома, что ты наделал? Маша, пожалуйста…
Голова Марии запрокинулась, и густая, тёмная, как гранат, кровь окрасила её платье. Дмитрий, ослабев, попытался удержать её в вертикальном положении, но силы его покидали, и он опустился на пол, позволив её телу прижаться к нему.
— Маша, не уходи… — прошептал он, тщетно пытаясь помочь ей подняться, хватаясь за любую малейшую надежду. — Рома, помоги мне! Я не могу… я едва могу двигаться, ты мне нужен…
— Нет, — холодно ответил Роман. — После всего, чего она нам стоила? Нет, Дима. Поверь, я спасаю тебя.
Это было непостижимо больше, чем что-либо другое.
— Она вернула меня, идиот! — Закричал Дмитрий, разрываясь между яростью и болью. — Что ты наделал, Рома? Яга оторвет твою гребаную башку за это…
— И что? — Роман рявкнул, сложив руки на груди. — Ты опять сдашь меня, Дима? Всё это должно было произойти. — Он выдержал угрожающую паузу. — Я всегда говорил, что у меня есть план.
Дмитрий уставился на него.
— Рома, — прохрипел он, чувствуя, как страх парализует его тело. — Рома, как далеко это зашло? Ты говорил, что всё ради денег, что это просто вопрос погашения долга…
— Ничего не бывает «просто ради денег», Дима, — резко ответил Роман. — Ты никогда этого не понимал. Ты не знаешь, через что я прошёл ради тебя, ради нас. У тебя всегда было всё так легко, да? Всё само собой доставалось тебе, не требовало труда. Ты не знаешь, каково это — сражаться за то, что тебе принадлежит.
Дмитрий смотрел на него, не веря своим ушам.
— Мы же братья, — тихо произнес он, всё ещё прижимая голову Марии к своей груди, словно пытаясь передать ей тепло того, что оставалось у него в сердце. — Всё, что у меня есть, принадлежит тебе, Рома. Всё!
Но Роман лишь покачал головой.
— Ты, как всегда, ничего не понял. Власть не дают, Дима, — сказал он. — Власть берут. Самая опасная из Антоновских ведьм теперь мертва, и кого, думаешь, отец будет благодарить за это? Уж точно не тебя. — Он натянуто улыбнулся и медленно отступил. — Ты бы погубил всех нас ради неё, готов был бы на всё, но я не дам тебе это сделать.
— Рома! — Дмитрий сорвался на крик, тщетно пытаясь приблизиться к нему. — РОМА!
Но к тому времени его брат уже исчез, а на полу остался лежать окровавленный меч, покоясь в луже крови. Только тогда Дмитрий заметил порез на своей груди, прямо над сердцем, которое, несмотря ни на что, продолжало биться. Он был уверен, что не выдержит этой потери, ведь он любил её. Он был уверен, что его сердце разорвётся, распадётся на части… и всё из-за любви к ней.
— Маша, — прошептал он, прижимая ее к себе. Боль заглушила страх, хотя он знал, что ощутит его вновь. Совсем скоро, страх будет единственным, что он вообще сможет чувствовать.
Но в данный момент это может подождать.
Дмитрий впервые признался в любви Марье Антоновой, когда ему было всего тринадцать лет. Она прикрывала глаза от солнца, бросая на него прищуренный, нетерпеливый взгляд (в четырнадцать лет она была старше, миролюбивее, опытнее). Но он смотрел на неё бесстрашно, и, вздернув подбородок, произнес, не колеблясь:
— Мария Антонова, я люблю тебя.
— Ты ничего не знаешь о любви, Дмитрий Фёдоров, — отрезала она, и от этого он полюбил её ещё сильнее. Он был Фёдоровым, сыном Кощея, сыном великого человека, и когда-нибудь сам станет великим. Но лишь одна женщина была создана, чтобы быть с ним — та, что превосходила его живостью и силой.
— Маша, Маша, — вздыхал он, качая головой. — Разве ты не понимаешь, что мы созданы друг для друга? Это неизбежно. С таким же успехом ты могла бы просто сдаться.
В ответ она лишь сделала шаг к нему и, протянув руку, пригласила следовать за ней.
— Если я когда-нибудь решу отдать тебе своё сердце, Дима, — сказала она, подняв его ладонь и держа её раскрытой, — спрячь его под замком, где никто не сможет найти. — Она прошептала эти слова, словно легенду из старых сказок, касаясь губами линий на его ладони. — Спрячь его в иголке, в яйце, в утке, в зайце, в железном сундуке и закопай под нашим зелёным дубом, Дима, где его никто и никогда не найдёт.
— Сохрани это для меня, Дима, — попросила она, и он, ослеплённый ею, ими, всем этим, кивнул, будто был способен сдержать своё обещание.
В конце концов, это не она подвела его. Это он подвёл её.
Склонившись над ней, он прижался щекой к её волосам и коснулся губами её пальцев.
— Я больше не подведу тебя, — прошептал он, прижимая её руку к своему окровавленному сердцу, клянясь в этом слишком, слишком поздно.
II. 20
(Долгая игра)
— Время вышло, — произнесла Саша, глядя на часы. Лев вздохнул и прижался лбом к её плечу.
— Ты меня погубишь.
Она сдержала улыбку, наклонившись, чтобы слегка прикусить его шею.
— Кажется, ты говорил, что ожидание — это часть истории, — напомнила она, мягко подталкивая его. — Что-то там про то, что мы с тобой — это долгая история?
— Такими темпами это будет очень по-библейски, — пожаловался Лев, но Саша лишь закатила глаза. Не в силах сдержать улыбку, он обнял её за талию и притянул к себе ещё ближе. — Ещё один раз, — сказал он и запечатлел на её губах поцелуй, теперь медленный и насыщенный. — А теперь уходи, — выдохнул он, не открывая глаз, — пока я окончательно не потерял самообладание и не пал ниц у твоих ног.
