Читаем без скачивания Империя Машин: Пограничье - Кирилл Кянганен

что он потратился и на выкуп информации о членах его семьи, чем и был потрясен. Бывшая жена Барданора являлась вылитой копией Салисы, и точно предупреждение – в момент, когда он получал сверток с «новостями», прогремел сильнейший гром и в древо наследия по соседству ударила молния, спалив его дотла. Тогда он подумал о том, что нет чести в раскрытии чужих грехов. Ведь кем он представлялся для граждан Остермола? Дикарем, промышляющим войной, неподконтрольным бунтарем и мятежником против государственного порядка. Совпадали ли полученные им сведения с истиной? Да и так ли нужна эта «истина»?

Бывало, он задумывался о своих поступках, кои привели пять лет назад к гражданской войне, пусть и закончившейся победой и миром. О вынужденных жертвах, не дающих покоя, о надеждах тех, кто с точно такой же уверенностью, как и он – выбирал противоположную сторону. К чему все эти напрасные противостояния на общей для них всех земле? Мало бы кто ожидал увидеть под маской решительного человека какие-то присущие его душе колебания. «Перед отправлением надо оформить приказы и не забыть разослать птиц» – подумал он, и, поднявшись на второй этаж дворца по обхватывающей колонну лестнице, уселся за письменный стол. Рядом, в птичьей клетке, за ним наблюдала белоснежная сова. Он просунул ей на палочке корм. «Ну, как ты? Готов к путешествиям?».

Глава – 8 – Салиса

Салиса проследила за силуэтом удаляющегося мужа, после чего еще с час нежилась в кровати, вдыхая аромат цветочных лепестков, проникающих сквозь легкую дрему в чуткие ноздри. Лазурное небо постепенно обретало светлый оттенок, а генератор солнца на крыше дворца стягивал дневной свет и преобразовывал в полупрозрачные лучи, пучками расходящиеся с потолка чрез каменные ракушки по хоромам. Сами ракушки имели золотистый цвет, и пропускаемые ими лучики так же приобретали легкую и нежную согревающую теплоту. Порой Салиса закрывала глаза и представляла, как нечто величественное и прекрасное источало схожий блеск и сияние, только вдалеке, с неба, где ныне кроме туч да облаков не видать боле ничего. «Каким оно было – первозданное солнце, озаряющее мир? И чья рука лишила народы небесной милости?».

У занавесов прозрачная ваза, где в подкрашенной голубым желеобразной воде распускался многоголовый букет пышных роз. Ей вспомнилась первая брачная ночь – мать наущала дочери – «закрой глаза, когда окажешься с ним в спальне и думай о доме, думай о Сонмире, а чувства придут после». «Хоть в чем-то она была права» – подумала Салиса, вспоминая ее отношение к себе.

Салиса оделась и вышла на балкон осмотреть владения мужа. Ночами она частенько отворяла окна, пока Ульф спал, и, опершись на локти, смотрела то на звездное небо, то на перекатистые волны в лунном отблеске, то на зачаровывающие горы с рельефными склонами, обмокаемыми в туман с зеленоватым заревом, источающим миллионами горных светлячков.

Если пройти по границе дворца до выходных дверей с обратной стороны, можно услышать шум прибоя, и плещущихся птиц, стекаемых в маленький и уютный залив, где ежегодно вьются сотни гнезд.

А от разноцветного сада, омывающего стены дворца, расползались пурпурные гирлянды, подсвечивающие тропинки, пригодные для прогулок. За садом виднелось русло реки, куда сходились воды с садовых фонтанов. Скрываясь у подножий гор, русло впадало в кристально чистое и холодное пещерное озеро. Вода там, как то запомнила Салиса, подобно горному ручью, леденистая, освежающая и вместе с тем вкусная, точно в ней намешан жасмин и какой-то непонятный сладко-кислый фрукт. У завитых узорчатых крыш дворца раздалось щебетание. Она подняла голову – слетелись «на кормежку» молодые пары, с земли стрекотали орды кузнечиков, ей стало невмоготу стоять здесь, посреди камней, и страстно захотелось спуститься ближе к природе, дабы ощутить всю прелесть ее дыхания, охватывающую бесконечным отливом красок и холмистых перекатов на пологих склонах, засеянных виноградными полями и розовым вереском, дугой обходящем зеленые гребни пары сопок. Меж них в пшеничной лощине проделывал вираж монорельс, по которому вскоре пустят первый локомотив, при условии, что в следующем году договорятся с Севергардом о разовой закупке поезда. Она уже представляла каково это – ехать на рассекающей гряды впадин, отрогов, насыпей и полей, стальной силе, неиссякаемой и так притягательной. На последних мыслях ей припомнились могучие гривы железных коней, носящихся на воле без устали и печали, полных силы, черпаемой из каких-то кристаллов, заключенных в их сердце. Так ей рассказывали когда-то, в глубоком детстве, будто нашелся алхимик, ожививший сталь с помощью некоего камня, вдохнувший в кусок металла жизнь, превосходящую дотоле живущих существ. Будучи искусным мастером, он нередко проводил годы в одиночестве, упражняясь в искусстве владения собой, проживая на одном из оазисов близ огненных земель Сонтейва. Алхимик выведывал тайны природы, самозабвенно предаваясь петлянию по оазисам в дикой пустыне, он почти покорил свой нрав и волю, пока вдруг случайно не повстречал Корсарскую принцессу в сопровождении вооруженного каравана. Девушка так глубоко запала ему в душу, что он непременно порешил овладеть ею, ибо годы воздержания от женщин сводили его с ума. Но в большей степени он страдал по их эстетически-прекрасным пропорциям, кои он нередко вырисовывал на стенах дворцов, за что и был изгнан из крупнейшего города в Торговой Империи. Так, бродячий художник и, по совместительству, новоиспеченный алхимик, получивший базовые знания по зельеварению и смешиванию эликсиров у одного из странствующих торговцев, отправился в дальнее странствие без цели, но с глубоким вдохновением отсутствия смысла. Его прежняя страсть к разгульной жизни переместилась на почву прекрасного, и, воплощая свои желания на полотнах, он обрел большую популярность. Но, по мановению злого рока, на царском приеме ему довелось влюбить в себя дочь коронованного Златого Короля, за что ему было обещано срубить голову, но та вступилась, и все обошлось лишением гражданства. Что же касается Корсарской принцессы, кою он встретил десятилетия спустя, то ее облик так и напомнил какой-то фрагмент, отложившийся в его душе с дальней юности. Притупленные чувства медленно оттаивали, и вот, он вновь принялся за былое дело. Алхимик не спал семь дней и ночей, пока чудо сотворения не предстало пред ним во всем великолепии, да так, что он подивился делу рук своих, и не мог сдержать слез. Но вскоре помрачнел – пред ним находилось пусть и уникальное создание, но всего лишь камень, и как бы он не вселял в полыхающее сердце надежду, камень неподвижно молчал. Он часто разговаривал с ним об их совместном будущем, ибо не мог смириться с невозможностью получить лелеемую им мечту – живой образ идеальной красоты. Он бродил вокруг статуи, распевая стихи, ночью беседовал с ней под треск костра, а поутру прощался, уходя на поиски воды и пропитания.

В ней присутствовало все: и эстетической наслаждение, захватывающее дух, и грация величественной королевы, и покорность служанки, и сдержанность жены, и сладострастие, и целомудрие, и знание секретов Богов. Недоставало лишь одной маленькой детали: души. Как ни бился художник-скульптор о камень, ему не удавалось преодолеть отделявшую его и мечту прослойку из безжизненного материала. Тогда он вновь обратился к алхимии, выискивал священные тексты и тайные манускрипты. Окончательно испортил зрение, корпя над книгами по пути от статуи до пригородных рынков и обратно, он заклинал ее, делал попытки вызывать демонов и духов, но все как вилами по воде – безрезультатно. Призывы чудодейственных сил и зельеварения окончились проливным дождем и затянувшейся засухой.

Когда же он в бессилии рухнул на земь, замечая, что с камнем ему не совладать и никакие усилия не оживят прекрасный облик, так глубоко засевший подобно занозе в его сердце, он впервые воззвал к ненавистным ему Богам, моля их о любой возможности вдохнуть в изваяние жизнь. Далее придание расходилось. По одному из толкований то ему удалось. Он ощутил помутнение рассудка, и усиленно принялся оттачивать лицо статуи. Затем, в качестве пускового реагента он использовал собственные глаза, таким образом ему удалось оживить прекраснейшую женщину, созданную им в кропотливом труде скульптора, но он не имел возможности ее узреть.

Девушка, же увидя слепого и незрячего старика склонилась над ним и расплакалась, считая,