зеркало в ванной. Папа его заменил. Он по очереди снял со стены кусочки старого зеркала. Я разбила его, когда вернулась из реабилитационного центра. Я тогда запретила папе вешать новое. Он согласился с этой идиотской мыслью. Но все это было давно. До Мутации. Он обрадовался, когда я сказала: «Знаешь, пап, было бы неплохо заменить это зеркало, оно совершенно бесполезное, в нем ничего не видно». И в тот день, прежде чем уйти на встречу с Томом, я любовалась своим отражением. Мои зеленые глаза, словно изумруды, блестели на покрытом светлой шерстью лице. Я казалась себе… красивой.
Шерсть скрывала мои шрамы. Мутация позволила мне вновь обрести утраченную энергию и забытые ощущения. То, что случилось со мной в тот вечер, когда произошла авария, казалось мне слишком тяжелым грузом. Поэтому да, в тот день я чувствовала, что выгляжу потрясающе, хотя и боялась реакции Тома.
Из дома я вышла, что-то напевая себе под нос, несмотря на серо-желтое небо, несмотря на карточку, прикрепленную к накидке. На улице прохожие посылали в мою сторону убийственные взгляды. Я поняла, что не надела на голову капюшон. Мне было смешно от возмущения, написанного на лицах людей. Я подумала: «Если я вам не нравлюсь, просто не смотрите!»
Я пришла в парк немного раньше назначенного времени. Я ужасно волновалась. Я села на качели; мы раньше часто приходили сюда с Сарой и Морган. Я вспомнила, как мы смеялись вместе, как использовали нашу красоту и молодость в качестве оружия.
По аллеям прогуливались мамочки с детьми. К детской площадке направился мальчик, который был чуть старше Сати. Он с любопытством показал в мою сторону пальцем. Он был очарован.
– Мама, смотри. Смотри, какая большая игрушка!
Его мать сказала мне, нахмурившись:
– Это площадка для детей.
– Я знаю, – ответила я.
– Вам здесь делать нечего.
– Почему?
– Почему?! Да потому что вам тут не зоопарк!
Я оскалилась, показав ей клыки. В воздухе запахло страхом. Женщина попятилась, с такой силой потянув сына за руку, что тот заплакал.
– Игрушка, хочу игрушку!
– Это позор! Позор! – бросила мне женщина напоследок. – Вы могли хотя бы спрятать лицо!
Я прекрасно понимала, что она имеет в виду. Я уже видела несколько девушек в облачении, закрывавшем все тело. Белое одеяние, этакая смесь католической ризы и паранджи. У тех девушек через маленькую щелку видны были только глаза. Мысль о такой одежде возникла у Оскара Савини и у приспешников Лиги Света. Они хотели заставить Кошек носить одеяние, которое скроет их тело, но при этом позволит их распознавать. Просто блестящий план, в котором Савини учел интересы и религиозных фанатиков, и ультраправых политиков. Это облачение было белого цвета, как и одежда сторонников Лиги. Это был символ. Словно белая одежда могла направить девушек «на путь истинный». Мне это казалось смешным и унизительным, но некоторые Кошки более или менее добровольно начали носить это одеяние. Я смотрела передачу, в которой девушка рассказывала об этой одежде. «По крайней мере, – говорила она, – так мы сохраняем мир. Если все твое тело закрыто, на тебя не смотрят искоса, не оскорбляют. Я чувствую себя свободнее».
Я размышляла обо всем этом, когда почувствовала запах Тома. Табак, машинное масло и его собственный неповторимый запах. Он вошел в ворота парка. У меня скрутило живот.
Том искал меня взглядом. Я поняла, что он, возможно, меня не узнает. Я не решалась помахать ему. Но я хотела, чтобы он меня заметил. Потому что я изменилась снаружи, но не внутри. Внутри я была все той же Луизой.
Он пошел по аллее, которая вела к детской площадке.
Я вцепилась в цепочку качелей.
Неужели он…
Том остановился у деревянного домика.
…Меня узнает?
Он поднял глаза на меня.
Он смотрел на меня так, как смотрят на совершенно незнакомого человека на улице. Словно он всего лишь элемент пейзажа.
Я почувствовала, как к горлу подступают слезы.
И тут я вдруг увидела, что у него что-то сверкнуло в глазах. И его рот округлился.
– Лу… Луиза?
Я сдержала слезы и улыбнулась. Но не слишком широко, чтобы Том не видел, как у меня выросли зубы.
– Привет, Том.
Он подошел ко мне, кивая, и медленно опустился на соседние качели. Он не сводил глаз с меня, моей шерсти и карточки, приколотой к черной накидке.
– Надо же, Луиза. Я бы никогда не подумал, что…
– Я тоже.
Он откинул голову назад, закрыл глаза.
Он молчал. Он больше на меня не смотрел.
Может, его напугало мое тело. Может, я ему не нравилась. Может, в день похорон он поцеловал меня из жалости. Только из жалости.
Я начала качаться, чтобы не расплакаться.
Откинув голову назад, я разглядывала желтые облака. Цепочки качелей скрипели при каждом движении вперед-назад.
Том последовал моему примеру. Мы качались несинхронно. Но качели Тома двигались в том же темпе, что и мои, хоть он и был намного тяжелее. Сначала я отлетала далеко назад, а он улетал вперед, через секунду он уносился назад, а я, вытянув ноги, взмывала вверх, и мне казалось, что мое тело больше ничего не весит, что я могла бы улететь на небо, словно птица. Накидка за моей спиной развевалась, как черные крылья. Это продолжалось всего несколько мгновений. Несколько чудесных мгновений. И через секунду сила притяжения влекла меня обратно вниз. Наши с Томом качели пересекались внизу, на полпути. Тогда-то он и спросил меня:
– Все в порядке?
– Все хорошо. Как ты?
– Неплохо.
– Как стажировка?
– Ничего особенного.
– Ладно.
– Как в школе?
– Тяжело.
– Из-за…
– Да, из-за волос.
– Учителя пристают?
– Все.
– Они…
Я не услышала его вопрос. Я крикнула:
– Что?!
– Они тебя боятся?
– Да. Они думают, что это болезнь.
– А это не болезнь?
– Нет. Это из-за хромосомы. Я вот такая, с этим ничего нельзя сделать.
– У тебя что-нибудь болит?
– Нет. Наоборот.
– Наоборот?
– Да. Я хорошо себя чувствую.
– Круто.
– Больше ничего не болит, ни шрамы, ни стержни.
– Что?
Том не услышал моих слов, поэтому я сказала:
– Я очень хорошо себя чувствую!
– Значит, это не болезнь.
– Нет. Вовсе нет.
– Но так говорят по телику.
– Они ошибаются. Они так говорят, потому что…
Том закончил фразу за меня.
– …Потому что ничего не понимают.
– Да, именно. Им страшно.
– Понятно.
– Понятно?
– Да, понятно.
– А ты… ты не боишься?
– Нет.
– Почему?
– Потому что я вот такой, и с этим тоже ничего не поделать.
– Но ты не такой, как я.
– Нет. Все люди разные. Но я знаю, что ты чувствуешь.
– Что?
– Я знаю, что ты чувствуешь!
– Откуда ты это знаешь?
– Потому что я тоже особенный.
Я засмеялась:
– У тебя есть суперспособности?
– Нет, не то что у тебя.
Я возразила:
– У меня нет суперспособностей.
– Нет?
– Нет.
– Ты не можешь высоко прыгать?
– Нет.
– Не можешь приземляться на лапы?
– Не могу.
– А может, у тебя девять жизней?
– Нет.
– Что тебе известно обо всем этом?
– Я не хочу ничего знать.
– Не хочешь?
– Я хочу жить.
– Прекрасно.
– Я уже один раз чуть не умерла.
– Я знаю.
– И не хочу это повторять.
– Мудрое решение.
Потом наши качели дважды оказывались на одном уровне, но мы молчали. Ровно столько времени мне потребовалось, чтобы набраться смелости.
Я сказала:
– Но есть одна вещь, которую мне хотелось бы повторить.
– Что?
– Я боюсь тебе говорить.
– Да
