хочется верить!
Я пытаюсь себе напомнить, что это — всё тот же Громов, и что это всё уже было-было-было... Но его пальцы скользят по талии. И от их прикосновений мне жарко и душно...
Легонько обрисовывают грудь. Подушечка трет уже затвердевший сосок...
В моих ушах больше не слышен голос разума. Всё заглушает грохот сердца.
Я, как бабочка, притягиваемая к огню, тянусь к нему, сама вжимаясь губами в его рот.
Я не хочу! Я хочу прогнать его!
Я хочу...
— Я так тебя хочу... - как будто подслушивает мои мысли он. — Моя самая сладкая девочка.
Почти покинувший голову разум откуда-то из-за виртуальной двери пытается напомнить мне, что "самая сладкая" может означать не в принципе, что я лучше всех, а что я лучше всех тех, кого он пробовал! И это вещи разные!
Но его руки такие горячие. Они такие крепкие. Они так удивительно точно трогают меня там у основания шеи сзади... Потом по позвоночнику вдоль лопаток... Потом снова проезжаются по ягодицам.
Меня от этого почему-то развозит, словно я пью.
А я не пью!
Ну, разве что пьянею от его дыхания. От того, как он реагирует! О, это особенное удовольствие — секс с Громовым. Я помню.
Он такой чувственный. Он такой страстный. Он так стонет жарко. Он весь в эмоциях. И сейчас...
Его ресницы подрагивают, когда мы целуемся. Прерывисто вдыхает кислород, на мгновение отрываясь от меня и снова, снова, снова впиваясь языком, губами, зубами!
Он со всеми такой?
"Ну, конечно, со всеми, Алинка! Если бы только с тобой, то не трахал бы всё, что движется!" — это, видимо, разум, найдя входную дверь, пытается вернуться. Но Громов "дверь" эту обнаруживает и захлопывает, подхватив меня под ягодицы и усадив на кухонный стол.
Чашки рассерженно звякают о тарелки.
Я пытаюсь вспоминать, что нужно сейчас сказать, чтобы это прекратить.
Но юбка платья каким-то непонятным образом оказывается вдруг где-то на талии, а трусики как будто только этого и ждали, чуть ли не сами отъезжают в сторону.
Подушечки его пальцев скользят по мне там, внизу. Погружаются внутрь. Мокрые, ласковые вжимаются куда-то в лобок и потом лёгкими круговыми движениями... запирают входную дверь, избавив меня от ненужного разума насовсем.
Ловлю его руки. Не помню зачем.
Но не затем, чтобы остановить.
Чтобы остановить, я уже не могу.
Просто у меня темнеет перед глазами. Просто там, где он касается, словно дрожит всё и накатывает, накатывает, чуть-чуть не доходя до предела...
Он кусает мне шею. Как будто метит. А потом, как будто избавляя от боли, зализывает места укуса языком.
Почему-то эти укусы и скользкие касания его пальцев как-то синхронизируются во мне! И от них у меня закатываются глаза. И тело зачем-то выгибается, упираясь грудью в его грудь.
Соски трутся о кажущийся сейчас жутко грубым гипюр.
— Не могу больше... - стонет он в моё ухо.
По голосу слышу — правда не может, такое страдание в нём, словно ему больно.
Моя рука вдруг оказывается схвачена и перенесена на его твёрдый член, едва сдерживаемый штанами.
— Снимай! — хрипло командует он.
И я бы возразила, правда! Но... Его пальцы ускоряются, рисуя круги вокруг самого чувствительного местечка... Потом два из них входят в меня до упора, а большой ложится ровно на клитор.
И он трахает меня пальцами. И я такая мокрая, что там такие пошлые влажные звуки издаются. И это по какой-то невероятно дикой, жуткой просто причине тоже возбуждает меня!
Невольно от остроты ощущений сжимаю его член через штаны.
— О-о-о, — задыхаясь стонет Громов.
И это так горячо, что мне хочется ещё слышать...
И я, ничего уже не соображая, стягиваю вниз его штаны, освобождая огромный чуть изогнутый в бок, налитый кровью член.
С бешено стучащим сердцем и пересохшим едва способным дышать распахнутым ртом я смотрю, как он подстраивает меня под себя, подтягивая к краю стола.
Смотрю, как проводит по члену, оголяя красную налитую кровью головку, как размазывает капельку смазки по ней.
И я хочу его внутрь. Так сильно хочу, что у меня от этой потребности, кажется, внутри всё трясется! Это дикость, и бред какой-то! И я бы никогда и ни за что...
Но я буквально пульсирую вся, когда Громов касается членом меня между ног, когда проводит шелковистой твёрдой головкой снизу-вверх, а потом опять вниз... И, на мгновение зависнув в этом невыносимом ощущении, медленно и плавно входит внутрь.
"Боже, что я наделала" — успеваю я подумать.
Но потом забываю испугаться этих своих слов.
Потому что, ловя мой взгляд, он начинает медленно двигаться внутри меня. Медленно и очень глубоко. Так глубоко, что мне даже больно. Но это такая странная боль. Боль, от которой хочется стонать в голос. И кусать его за шею так, как он кусал меня недавно...
И я кусаю. Несильно. Просто сжимаю зубами его кожу на ключице, языком чувствуя, какая она солёная и влажная на вкус.
Он сдавленно стонет.
Толчки ускоряются.
Внизу живота словно сжимается тугая пружина.
И я хочу, чтобы она лопнула. И одновременно боюсь этого! Но уже не могу ни о чем другом думать. И даже не понимаю, что двигаюсь навстречу этим толчкам.
Он подхватывает меня под колено, задирая его к груди. И трахает с громкими влажными шлепками, языком тараня судорожно распахнутый рот.
Пружина неожиданно резко разжимается, меня словно молнией прошивает. Бёдра дрожат. В глазах темнеет. И я сама чувствую, как сильно и ритмично сжимаю его член внутри. Какой он огромный. И что, кажется, становится ещё огромнее...
А потом он резко покидает меня и кончает на живот...
"Ну, что, идиотка, доигралась?" — приветствует меня вернувшийся разум...
27 глава. Неправильное сердце
— И мне нельзя остаться на ночь? — повторяю вопрос во второй раз, не веря своим ушам.
То есть... Что сейчас получилось, а, Громов?
Девушка использовала тебя в качестве няньки, потом получила удовольствие тоже не без твоей помощи, а теперь в полночь выставляет тебя за дверь? И тебе надо ехать через весь город ночью...
При том, что ты уже размечтался забраться в её постель.
Обалдеть.
Мне это... непривычно.
Обычно от моих подружек хрен отобьешься — так и норовят после секса пробраться в мою холостяцкую берлогу. И желательно задержаться в ней на подольше. Или у себя оставить...
— Тебе не понравилось? — искренне не понимаю я.
Мне казалось, что понравилось. Да я уверен! Она кончала. Она стонала. Ей было хорошо.
А ещё... не
