производственных программах по развёртыванию промышленности[80].
1 апреля ПБ попыталось решить ту самую пресловутую проблему хлебозаготовок, которая, по общему мнению, и послужила причиной «осеннего кризиса». Одобрило, но всего лишь как тезисы доклада на предстоящем пленуме, предложения Каменева о максимальном сокращении аппарата заготовок.
В 1926-27 году хлебозаготовками должны были заниматься на всей территории СССР всего три организации: государственная «Хлебопродукт», кооперативные «Центросоюз» (на Украине — его аналог «Ву-коспилка»), Сельскосоюз (на Украине — «Сельгосподарь»). Прежде занимавшиеся скупкой хлеба Госторг, а на Украине Укргосторг полностью отстранялись. Вместе с тем сохранялись украинский и северокавказский мукомольные тресты, которым разрешалось покупать у крестьян хлеб через сеть своих ссыпных пунктов, мельниц и элеваторов.
Тезисы, кроме того, предлагали довести до минимума число товарных мельниц, находящихся в аренде у частных лиц[81].
Решив самые неотложные задачи, ПБ приступило к весьма своеобразной подготовке к пленуму. Подвергло опале всех тех, кто непременно выступил бы в поддержку курса на индустриализацию.
Первой жертвой такой «кадровой политики» пал Н.Н.Муралов — старый соратник Троцкого, активный участник левой оппозиции. В 1921–1924 годах он командовал войсками Московского военного округа, с мая 1924 по 1925 — Северокавказского. Затем получи должность члена президиума Госплана РСФСР, а на XIV партсъезде был избран членом ЦКК. Всерьёз опасаясь его, 11 марта ПБ перевело его в РКИ управляющим военно-морской инспекцией[82]. Поручило Мура-лову дело, в котором он ничего не понимал, но зато удалило его из Госплана, в котором он мог, даже не будучи экономистом, оказать сильное влияние на формирование взглядов относительно путей развития народного хозяйства.
Следующий удар нанесли по Зиновьеву. Не очень сильный, хотя и крайне чувствительный для его самолюбия. Он оставался и членом ПБ, и председателем ИККИ. Лишали его самой незначительной, но весьма почётной должности — председателя исполкома Ленинградского совета, которую он занимал более восьми лет — с ноября 1917 года.
18 марта Сталин на заседании ПБ так объяснил такое предложение секретариата. Ленинградский губком нового состава, возглавляемый бывшим секретарём ЦК компартии Азербайджана С.М. Кировым, попросил ЦК санкционировать выдвижение Н.П. Комарова, секретаря исполкома Ленсовета, на должность председателя исполкома, то есть занимаемую Зиновьевым. Последний в телефонном разговоре со Сталиным согласился подать заявление об отставке, но только дней через десять. Срок вышел, а заявление от Зиновьева так и не поступило.
Зиновьев возразил. Заметил, что в разговоре речь шла об ином — об отставке с поста председателя ИККИ, на чём он настаивал последние два с половиной месяца. Скорее всего, препирательство и продолжилось бы только из-за должности, с которой хотел бы уйти Зиновьев, если бы в полемику не вступил Каменев, осмелившийся сказать то, что не решился на пленуме 1 января.
«Снятие тов. Зиновьева с Ленинградского совета, — заявил он, — принимает политический характер… Удерживаете его на посту председателя Коминтерна и одновременно вы говорите каждому члену партии, что он ошибся в основном вопросе толкования ленинизма… Что же, снятие тов. Зиновьева с этого (председателя исполкома Ленсовета. — Ю.Ж.) политического поста ослабит или обострит трудное положение в партии? Несомненно, обострит ещё больше».
Тем самым Каменев перевёл обсуждение в чисто политическую плоскость, да ещё и связал его с разговорами о противостоянии в ВКП(б) фактически существовавших двух фракций: Бухарина, Рыкова — с одной стороны, и Зиновьева, Каменева — с другой. Не подумав, он дал Сталину возможность порассуждать о том, что тот считал самым важным.
«Может ли наша партия руководить, — риторически вопрошал Сталин, — имея в тылу Ленинградскую организацию, которая в лице её верхушки наносила партии удар за ударом? К чему сводится вопрос? К тому, что мы имели на деле два ЦК в партии, два центра. Один ЦК, который назывался московским, другой — в Ленинграде. Может ли партия, стоящая у власти, руководить страной, хозяйством, пролетариатом, имея два центра? Нет, не может».
А далее генсек обратился к событиям, предшествовавшим XIV съезду. Поведал о нараставшем противостоянии губкомов Москвы и Ленинграда, об обличительных, но не сказал — безосновательных, лишённых даже намёка на что-то конкретное, — выступлениях Бухарина и Угланова, перевиравших либо выдумывавших факты, лишь бы побольнее ударить по Ленинграду.
«В конечном счёте организационная основа дискуссии состояла в том, чтобы уничтожить двоецентрие в партии… Это и было сделано, в основном на XIV съезде… Вот почему снятие тов. Зиновьева наносит удар не по Ленинграду, а по пагубному двоецентрию и его сторонникам».
Итак, Сталин требовал снять Зиновьева с поста главы Ленсовета только за то, что партийная делегация Ленинграда до и в ходе съезда пыталась всего лишь оправдаться, отвергая все наветы Бухарина и Угланова в свой адрес.
Ответ председателя ИККИ прозвучал пророчески: «Насчёт двух центров и единоцентрия. Само собой понятно, что это азбука большевизма. Нужен один центр. Верно. Но говорить о том, что Ленинград был „в тылу” у партии, вы не имеете права. Вы пытаетесь создать теперь такое положение, при котором ни на одном из съездов ни один делегат не решится сказать слово „нет”. Он всегда будет говорить слово „да”».
Сталин уклонился от обсуждения опасной для всех, кроме Троцкого, темы. Вернул разговор к прежней проблеме.
«Оставить тов. Зиновьева, — разъяснил генсек, — там, во главе ленинградской организации (Сталин оговорился: он имел виду должность председателя исполкома Ленсовета, а не секретаря Ленинградского губкома. — Ю.Ж.), это значит либо расколоть ленинградскую организацию и часть её восстановить против ЦК, либо всю организацию привести в замешательство».
И добавил уже оговорённое: «Мы хотим утвердить в партии едино-центрие, эту организационную основу большевизма. Мы вместе с ленинградскими коммунарами (коммунистами? — Ю.Ж.) хотим обезопасить партию от опасности раскола. Вот как надо понимать вопрос о целесообразности снятия тов. Зиновьева и замены его тов. Комаровым».
В тех же рамках высказывались Ворошилов и Молотов, Рыков и Ру-дзутак. Да и генсек, сколько бы ни брал слово, всякий раз возвращался лишь к одному — к кадровой перестановке, которая, мол, и должна обеспечить единство партии. Более того, начал всех убеждать в необходимости оставить Зиновьева на посту председателя ИККИ. «Каменев говорил, — пояснил Сталин, — что Зиновьев не может руководить Коминтерном, не имея большинства в ЦК. Это неверно, по-моему. Он может руководить, если он будет лоялен в отношении ЦК ВКП (б)».
Сталин делал всё возможное, чтобы дискуссия не вышла за пределы обсуждаемого вопроса. И всё же застарелая обида на старших товарищей — Зиновьева, Каменева, Троцкого, считавших его слишком молодым и неопытным, относившихся к нему несколько свысока, прорвалась. Весьма своеобразно — как воспоминания о недавнем прошлом.
«С чего, — неожиданно сказал генсек, началось у нас (у большинства
