— Отругай его, — однажды сердитым шепотом сказала ей Аннабел. — Зачем он читает за едой? — В последнее время она стала говорить шепотом, потому что Тони не любил, когда за столом говорили в полный голос.
Обе привыкли к тому, что во время завтрака на полную мощность включено радио, а Айрин болтает не переставая. Нынешняя тишина выводила их из себя.
— Это не настоящее чтение, — прошептала в ответ Фелисити. — Это не романы. — Она помалкивала, но думала про себя, что Тони не относится к ее работе всерьез именно потому, что никогда не читает романов. Это казалось ей чрезвычайно обидным. Художественная литература была для нее источником заработка, а для него — пустяками.
Однако Тони был не настолько погружен в свои журналы, чтобы не слышать их шепота.
— Милая, иногда ты несешь сущий вздор. Я читаю серьезные вещи, а не всякие выдумки, — сказал он и ущипнул Фелисити за зад, когда та проходила мимо.
Лучше бы он не делал этого при Аннабел, подумала Фелисити, в то утро настроенная особенно сердито. А сердилась она потому, что была измучена. Когда Тони дежурил, как в предыдущую ночь, и стоявший у кровати телефон регулярно звонил (люди то просили совета, то вытаскивали его из постели срочным вызовом), она чувствовала себя разбитой. На Тони это впечатления не производило, но Фелисити начинала думать, что никогда не привыкнет к такой жизни. Поэтому она была не в духе, а щипок за зад ни на йоту не улучшил ее настроения. Любовные жесты хороши в свое время; иногда ей казалось, что в этом отношении Тони непроходимо туп. Как врач он должен был разбираться в психологии девочки-подростка и понимать, что она с болезненным любопытством наблюдает за всем, что происходит между ее матерью и новоиспеченным отчимом. Но действительность подтверждала обратное: казалось, что Тони это вообще не приходит в голову.
Поэтому Фелисити окрысилась.
— Нельзя недооценивать влияние романов! — воскликнула она.
— Влияние? Какое еще влияние? — фыркнул Тони. — Приведи пример.
— Пожалуйста. «Гроздья гнева» Стейнбека и «Цитадель» Кронина. Обе эти книги заставили людей сесть и задуматься.
— Ха! — лаконично ответил Тони и еще глубже зарылся в свои журналы.
Фелисити обнаружила у него еще одну привычку, куда менее безобидную. Он никогда не признавал, что был не прав; точнее, признавал, но крайне редко. Когда это случалось, он начинал смеяться без всяких угрызений совести. Обычно заканчивалось тем, что Фелисити присоединялась к нему и только потом вспоминала, что на этот раз собиралась рассердиться по-настоящему.
Конечно, она ничего не говорила матери. Это было бессмысленно. Фелисити прекрасно знала, каким будет ответ. «Естественно, милая. А чего ты ждала? В конце концов, он мужчина». С каждым годом Айрин становилась все более нетерпимой к противоположному полу. За ней пытались ухаживать несколько весьма почтенных вдовцов, но она не проявляла к ним ни малейшего интереса.
— Одного мужчины хватило мне на всю жизнь, — часто повторяла она.
Фелисити очень хотелось рассказать матери обо всем плохом и хорошем. Но она этого не делала. Она продолжала молчать и старательно занималась домом, в то же время работая на полную ставку в «Дикенс букс». Ее импровизированный кабинет был устроен в столовой, которой никогда не пользовались по назначению. Гора рукописей и корректур росла, и Фелисити начала впадать в панику.
— Мы остались без молока, джема, хлеба и яиц, — как-то объявил Тони утром в субботу. Он, как обычно, сидел с горой журналов. Перед ним стояла пустая тарелка и чашка черного кофе, сваренного Аннабел, которая пребывала в этот день в необычно хорошем настроении.
— О, ты к этому привыкнешь, — сказала Аннабел, шумно прихлебывая черный кофе. — Когда мама переживает из-за своих книг, она забывает обо всем на свете.
Тони нахмурился.
— Если ты знаешь это, то почему не напомнила ей, что нужно съездить в магазин? Или не сходила за продуктами сама? — Мне не нужны продукты, — беспечно ответила Аннабел. — Я на диете.
Тони испустил страдальческий вздох. Фелисити прекрасно слышала их разговор, однако спросила:
— В чем дело?
— Фелисити, милая… — начал Тони.
Интересно, существовал ли на свете другой мужчина, который мог бы вложить в два слова столько укоризны? Однако вместо чувства вины, на что явно рассчитывал Тони — новая жена пренебрегает своими обязанностями, не хочет ему помогать и так далее, — она ощутила гнев.
— Послушай, Тони, я два дня читала не смыкая глаз, чтобы справиться с накопившейся работой, и только что отправила в Лондон целую гору гранок. У меня просто не было времени съездить в магазин. — Фелисити открыла дверцу буфета, вынула оттуда непочатую пачку хрустящих хлебцев и положила ее на тарелку Тони. — Вот, ешь. Они очень полезные.
— Судя по дате изготовления, не очень, — пробормотала Аннабел, которая уже видела эту пачку и решила, что скорее умрет с голоду, чем прикоснется к ней.
Сделав гигантское усилие, Тони вынул один хлебец и попытался прожевать его. Но тот был старый, затхлый и поддаваться не желал. Тони уныло сидел и крутил в пальцах надкушенный хлебец. Аннабел расхохоталась и не смогла остановиться даже тогда, когда Фелисити бросила на нее испепеляющий взгляд.
— Я не могу это есть, — обиженным тоном сказал Тони и отдал хлебец Пруденс. Та взяла его, немного пожевала и выплюнула на пол. — Видишь, даже собака не в состоянии это жрать.
— Тогда поезжай в магазин при деревенском мотеле и купи то, что ты можешь есть! — огрызнулась Фелисити.
— Милая, не надо кричать.
Фелисити тяжело вздохнула. Я люблю его, напомнила она себе, хотя в данный момент даже под страхом смертной казни не смогла бы понять за что.
— Я не кричу, — сказала она. — Я говорю спокойно и рассудительно. В данный момент. Но пока ты не пожаловался на что-нибудь еще, позволь напомнить тебе, что о еде для собаки я не забыла. Я никогда не забываю о собаке. А у тебя три выхода: либо ты съешь еду для собаки, либо сядешь на диету, либо отправишься в магазин при мотеле.
При слове «собака» Пруденс, которая уже вернулась в свою корзину, воспрянула духом и вышла на кухню, яростно виляя хвостом. Она давно съела свой завтрак, но всегда надеялась, что ей перепадет еще что-нибудь.
— Ах ты, помоечная собака, — с любовью сказала Аннабел. Пруденс была единственным существом в Черри-Триз, к которому девочка относилась с неподдельным чувством.
Пруденс начала ходить по кухне кругами и смела хвостом горшок с базиликом, над которым Фелисити просто тряслась. Она специально поставила горшок на стул у окна, чтобы растение могло погреться на утреннем солнце. Земля и базилик полетели в разные стороны, и собака удивленно подпрыгнула.
