познакомиться, пока сифилис не доел разум величайшего композитора нашего века. Мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, когда мы познакомились. Можешь себе такое представить? Он жил под Мюнхеном, в маленьком домике. И уже тогда был знаменит на всю Европу.
― Я не слышал про него. Но мог слышать его музыку. И да, я могу это представить.
― Даже если ты и слышал, то не помнишь,― отмахнулся Леви,― Его музыка слишком сложна, она не для школьников. Она для студентов! Её можно только изучать. Но постичь её немыслимо. Этот болван Цейтблом собирается взяться за биографию своего друга детства, но не сможет сказать ничего важного. Чего там ― этот прохвост Шёнберг, которому хлопает нью-йоркская публика, отравленная джазом и демократией, хоть и смог довести до ума теорию своего великого современника, органически не способен повторить эффект даже самых ранних его сочинений. Да, теорию додекафонии по Леверкюну теперь изучают на последних курсах все композиторы ― хотя у её автора просто не было времени на теоретические труды, он должен был сочинять и снова сочинять музыку. Музыку, которая непонятна для современников и которая указывает в будущее… Уже с первых нот становится ясно, насколько незаменим подлинный гений. Как может Шёнберг или кто-то ещё сочинить то, что не успел сочинить Леверкюн? Можно ли представить, чтобы теорию Эйнштейна открыл вместо Эйнштейна кто-то другой? Да невозможно это! Это всё равно, как если бы “Фауста” написал бы вместо Гёте кто-то другой... Да этот кто-то другой даже “И мой сурок со мной” не напишет!
Разум Кимитакэ плыл тем временем по парфюмерному морю, а Эйнштейн, Шекспир и Гёте вместе с сурком казались величественными скалами над отравленной гладью.
― А что было первым?― смог спросить он.― Картина — или музыка?
― Сначала был Шекспир. Это первая песня Ариэля из его пьесы, её вспоминают часто. Очень часто,― учитель музыки икнул,― Весьма часто. Эта пьеса настолько великолепна, что многие сомневаются в авторстве Шекспира, ты можешь представить? Говорят, её сочинило некое тайное общество.
― А вы слышали о теперешних тайных обществах?― с внезапной надеждой спросил Кимитакэ.
― Слышал ли я? Да меня постоянно обвиняли, что я с ними связан!― гордо рявкнул учитель музыки,― Нас всех обвиняют. Поверить в это может каждый. А как опровергнешь?
― Вы слышали про тайное общество, которое называется “Стальная Хризантема”?
― Нет. В таком пока не обвиняли. Но скоро это будет исправлена. Ведь про места вроде того, где мы сейчас находимся, тоже говорят, что это тайные общества. Но как видишь, ничего тайного в отношениях не бывает.
― А про какие общества вы слышали?
― Ну вот, к примеру, “Общество зелёного дракона”. Они были в Германии, собирались с помощью вас, японцев, исследовать тайны Тибета. Сейчас, конечно, ничего не исследуют. Слишком это всё сложно.
― А вы знали кого-то, кто в этом разбирался?
― Дома ― нет. Здесь ― только слухи. Эдогава Рампо, говорят, занимался чем-то таким, когда был моложе. Ты знаешь Эдогаву Рампо?
― Да, знаю. Он очень знаменитый современный писатель.
Откуда-то появился кофе. Кимитакэ отпил и понял, что такого ещё не пробовал. Но не смог понять ― такого хорошего или такого плохого.
― Вот именно!― замотал головой учитель музыки,― Ты знаешь его как писателя. Ты не знаешь про его членство в этом обществе. Но ты не знаешь ещё кое-что про него!
― Что же это?
― Раньше, до войны, когда он был моложе и эпоха Тайсё была в зените, он очень любил посещать подобные места!― произнёс учитель музыки и многозначительно постучал пальцами по столу.
Кимитакэ невольно огляделся и поймал ещё пару мужских взглядов.
― Я даже не подозревал об этой… стороне его жизни,― признался юноша.
― Я скажу даже больше! Он любил посещать в подобные места вместе с женой!
Кимитакэ так и остолбенел. Открывшаяся перед ним картина была настолько извращённой, что он не мог в неё ни поверить, ни выкинуть её из головы.
Между тем, учитель музыки внезапно перешёл на темы глобальной политики.
― …Конечно, при дворе есть свои группировки. Сейчас у власти этот генерал Бритва. Ты мог слышать в школе, что принц Коноэ его ненавидит. Это правда, но император утвердил назначение. Иногда кажется, что это сделано нарочно ― чтобы премьер-министр был посторонний человек, и всегда помнил что над ним стоит императорская семья. Только вот генерал Бритва, похоже, настолько лихой, что намёка не понимает. Конечно, это непривычно, что у генерала больше влияния, чем у принца императорского дома… Так вот ― не всем это нравится!
― Вот как…― сказал Кимитакэ и уже в который раз за этот день решил не задавать слишком неприятных вопросов.
― Некоторые чиновники готовятся к его неизбежной отставке. Создают планы и готовятся его сменить. Но им приходится скрываться. Они обедают вместе. В кафе, которое мы и ищем.
― Эти люди ― тайное общество?
― Можно и так называть.
― Как вы думаете, может быть, они и есть “Стальная Хризантема”? Или какой-то союз вроде них.
― Может быть, но я бы сомневался. Чего там! Сейчас многие даже сомневаются, есть ли смысл в двенадцатиричных гаммах Леверкюна. И вообще есть ли смысл даже исполнять музыку? Сколько не шагал прогресс, сколько не просвещали энциклопедисты ― безумные или просто бессовестные вожди отдают приказ и миллионы людей идут убивать друг друга в мировой войне. Можно ли играть музыку, когда происходит такое?
―
