быть скучно, ваше величество! — ответил он, не двигаясь с места.
Его лицо оставалось непроницаемой маской.
— У вас есть король. И, как я слышал, не только король.
Это был укол. Прозрачный намек на Эрика, и на других ее фаворитов. Мегана пропустила его мимо ушей, приняв за ревность.
— Король спит. А другие… — просто развлечение. Они не интересны. Не так, как вы, принц.
Она подошла к нему вплотную, заглядывая в лицо. Она видела свои отражения в его черных глазах — два маленьких, пылающих огонька безумия и желания. Она чувствовала исходящее от него тепло и тот странный, горьковатый запах, который всегда был с ним — смесь кожи, старого пергамента и холодного железа.
Ей бы тогда понять, что лучше остановиться. Увидеть лед в его взгляде, абсолютное отсутствие ответного огня. Но она была так уверена в себе! Так привыкла, что любой мужчина, который ей нравился, падал к ее ногам. Она была королевой. И она была красива.
Не в силах больше сдерживать нетерпение, она сделала последний, роковой шаг. Легким движением плеч она сбросила плащ. Бархат соскользнул на пол бесшумным черным облаком.
Она стояла перед ним обнаженная, в свете угасающего огня камина, сознавая всю свою ослепительную, дерзкую красоту. Ее кожа мерцала, как перламутр, грудь высоко вздымалась от волнения. Она дала ему секунду — всего одну секунду — чтобы ошеломиться, чтобы в его глазах наконец вспыхнул тот самый огонь, которого она так жаждала.
Но в его глазах не вспыхнуло ничего. Только тьма стала еще гуще, еще холоднее.
Не давая ему опомниться (как она думала), она обвила его шею руками, прижалась всем телом к его груди и поцеловала. Ее губы, опытные и жадные, искали ответа на его неподвижных, холодных устах.
Ответа не последовало.
Вместо этого его руки, сильные и жесткие, как стальные тиски, схватили ее за плечи и грубо, без тени церемоний, оттолкнули.
Мегана, не ожидавшая такого, потеряла равновесие и упала на толстый ковер. Удар был не больной, но унизительный. Она лежала, ошеломленная и голая, смотря на него снизу-вверх.
Клауд стоял над ней, как бог возмездея, и его лицо, наконец, ожило. Но не страстью, а презрением, которое жгло сильнее, чем если бы он дал ей пощечину.
— Где предел вашему бесстыдству? — произнес он тихо, и каждый звук падал, как капля яда — Королева, которую в народе называют похотливой. Вы думаете, я не вижу, как вы играете с моим братом? Как вы позорите его своими похождениями? И не только его! Бедная моя страна!
Он сделал шаг назад, как будто боялся запачкаться от одного ее присутствия.
— Я убил бы вас за то, как вы поступаете с королем и страной. И убью. Когда придет время.
Мегана лежала перед ним, голая, уничтоженная, парализованная стыдом. Ее тело, которое только что пылало от желания, теперь холодело от унижения. Она, королева Мегана, была отброшена, как потаскуха! Он смеялся над ней! Он презирал ее!
Наконец, она вскочила, схватила плащ, накинула его на себя, не глядя на него, и выбежала из комнаты. Она бежала по темным коридорам, и ее трясло — от стыда, от бешенства, от беспомощной ярости.
Вернувшись в свои покои, она заперлась, упала на кровать и застонала — не от боли, а от невыносимого унижения.
Она хотела приказать арестовать его! Казнить! Но как? Как назвать причину? «Он отказал королеве, когда она пришла к нему ночью голая»? Она станет посмешищем всего королевства. Ее и так уже называли развратницей.
Кстати, такое отношение к ней подданных стало откровением. Она думала, ее любят…
Она решила отомстить иначе. Тихо, подло, так, как часто расправлялась с врагами. Подослать к нему убийц. Самых лучших, самых дорогих.
Но Клауд уехал из дворца на рассвете, и больше не возвращался в столицу, пока она была у власти. А убийцы, посланные вдогонку, исчезали бесследно. Или их находили позже с перерезанными глотками в придорожных канавах.
Бессильная ярость кипела в ней, отравляя разум. Но самое ужасное, что любовь к этому человеку не прошла даже после того, что он сделал. Она превратилась в одержимость.
И тогда, в порыве этой черной, неконтролируемой страсти, этой любви-ненависти, она отправила ему подарок. Кинжал. Небольшой, изящный, с позолоченной рукоятью, украшенной ее личной эмблемой — плющом, обвивающим меч. И записку, написанную ее изящным почерком: «Убейте себя сами. Или вас повесят на собственных воротах. Выбор за вами».
Он не просто проигнорировал угрозу. Он сохранил кинжал. И год спустя, в последние минуты ее жизни в той, первой реальности, он вернул ей этот подарок, вложив его ей в руку. И произнес почти те же слова, что были в ее записке:
— «Ирония судьбы, не правда ли? Кинжал, который вы мне прислали, чтобы я покончил с собой… Теперь я возвращаю подарок. Ваше Величество, вы должны выбрать…»
Тот давний ночной визит, тот сокрушительный отказ, и то презрение посеяли в ее душе семя всепоглощающей, болезненной страсти, которая переплелась с ненавистью и выросла в нечто чудовищное. И в итоге привела их обоих к тому роковому поцелую в малой гостиной, где их губы встретились в последний раз, смешав яд, кровь и невысказанную, искалеченную любовь.
Глава 12: Отчаянье и ложь
После истории с серьгами атмосфера во дворце стала еще тяжелее. Даже воздух казался густым, тягучим, как патока, пропитанным невысказанными угрозами и пристальным вниманием. Анетта, оставшись в одиночестве, замкнулась в себе, но ее спокойствие было страшнее прежней активности. Она наблюдала. И Мегана чувствовала ее взгляд на своей спине — холодный, неумолимый, как прицел арбалета.
Но настоящая буря назревала в другом месте.
Интерес Эдмона к Мегане еще больше окреп. Теперь он видел в ней не просто загадочную провинциалку, а жертву интриг. Его знаки внимания стали еще настойчивее.
Он искал встреч с ней в библиотеке, «случайно» оказывался рядом во время прогулок, посылал цветы...
А принцесса Изабелла, однажды за чаем, с улыбкой заговорщицы сказала Мегане:
— Брат будет говорить с отцом. Он решил! Выбрал невесту. И это ты! Эдмон говорит, что только рядом с тобой чувствует покой. И что ты сильная. Сильнее, чем кажешься.
Эти слова стали последней каплей, переполнившей чашу терпения Меганы. Покой? Сила? Ему опять нужна нянька?
Отчаяние сжало ее горло. Она не может снова стать его женой. Не может снова надеть эту проклятую корону, которая притянет к ней ненависть, бунт и смерть. Не может обречь
