— Ты мне здорово помог, — заявил он. — Я выброшу все из головы. Двенадцатое придет и уйдет, и тогда вся эта ерунда перестанет иметь какой-либо смысл.
Рене улыбнулся, явно испытывая облегчение при виде вернувшейся к другу бодрости.
— И все-таки, попроси кого-нибудь осмотреть дом, — сказал он. — Это поможет тебе отправиться в путь с легким сердцем.
— Непременно.
Они попрощались, и Клод отправился домой по холодным улицам.
Но как только он покинул освещенную комнату и компанию своего друга, прежний тоскливый ужас вернулся.
Он прибавил шаг, надеясь, что привычная обстановка поможет ему вернуть спокойствие, и, придя к себе, зажег все свечи, какие только смог найти. Он не хотел ложиться спать, опасаясь возвращения сна.
Он подошел к скромному бюро, служившего ему шкафом, открыл нижний ящик и вынул из него небольшой сверток, завернутый в серебряную бумагу. Развернул и достал веер, украшенный рисунками парящих купидонов в розовых и серебристых тонах, обрамлявших речную пастораль: берега реки тянулись к лазурному небу, затянутому кое-где легкими облаками; к алебастровой колонне, золотым шнуром, была привязана голубая, отделанная атласом лодка, ожидавшая влюбленных.
Веер не был новым; на нем были заметны какие-то пятна, возможно, кровь, тонкие палочки основы из слоновой кости местами испачкались.
Клод купил его в лавке, торговавшей безделушками неизвестного происхождения; он был красив и стоил недорого; в то время его совершенно не волновало, что веер, возможно, попал в лавку с места преступления, или же его прежнюю владелицу постигла горькая судьба, — для него даже казалось забавным, приобрести для маленькой танцовщицы из Фобур Сент-Антуана вещь, некогда принадлежавшую какой-нибудь знатной даме.
Теперь эта вещица с едва заметными пятнами крови казалась зловещим и ужасным предзнаменованием. Он собирался вручить ее Амброзине в знак примирения, после той, последней их размолвки, но теперь это стало невозможным по эту сторону могилы.
Он лежал в его кармане, когда он ходил взглянуть на нее в последний раз.
С тех пор он лежал в нижнем ящике, забытый, и ему никогда не приходило в голову подарить его другой женщине, — веер принадлежал покойной. Он держал его осторожно, раскрывая и закрывая в свете свечей, глядя на купидонов, которые не наводили на мысли о любви, и на волшебную пастораль, не наводившую на мысли о покое.
Он смотрел, и ему казалось, что он видит эту хрупкую вещицу в маленьких ручках Амброзины, когда она сидела на большой кровати с безвкусным пологом, а ее прекрасные волосы ниспадали и заслоняли веер.
Ее прекрасные волосы…
Как ясно видел он эти прекрасные волосы, уложенные в аккуратную прическу!..
Он положил веер и подбросил в камин дров; он был просто уверен, что если заснет, то снова увидит во сне поездку в Сен-Клу.
Казалось, Амброзина присутствует в комнате, пытается заговорить с ним, сказать ему что-то, но он ей этого не позволит, он не уснет, он не отдаст себя в ее власть.
Среди забытых вещей на маленькой полочке у кровати лежал старый том Паскаля. Клод взял его и начал читать с болезненным вниманием. С книгой и кофе, ему удалось не уснуть до наступления утра.
Прежде чем отправиться в Палату, он заплатил сыну своего хозяина, чтобы тот отправился в Сен-Клу и осмотрел дом Амброзины, тщательно его описав, добавив в качестве объяснения своей просьбы: ему сказали, будто это место как нельзя лучше подходит для летнего отдыха, так что мальчик, прежде всего, должен узнать: живет ли в нем сейчас кто-нибудь или нет.
Весь день он ощущал вялость, глаза смыкались, ему очень хотелось спать, нервы его были натянуты до предела.
В эти тоскливые однообразные часы он представлял себе своего посланного, бредущего в неведении по дороге, ставшей такой страшной для него самого, приближающегося к роковому дому и находящего его таким, каким он трижды представлялся в его снах, — покинутым и обветшалым.
Рене ни словом не упомянул об их разговоре прошлой ночью, но был более чем обычно, дружелюбен и внимателен.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Когда невыносимый день, наконец, закончился, он пригласил Клода отобедать с ним, но тот отказался; причина, которую он не назвал, заключалась в том, что ему отчаянно хотелось услышать новости, которые должен был принести ему его посланец.
Когда он пришел домой, мальчик уже вернулся; путь туда и обратно он проделал на лодке.
Клод испытал ничем не объяснимое облегчение, увидев его спокойствие.
— Ну что? — спросил он с самым равнодушным видом, какой только был способен изобразить.
— Ну, гражданин Буше, я не стал бы арендовать этот дом в Сен-Клу.
— Почему? — механически спросил Клод.
— Во-первых, там произошло ужасное убийство.
— От кого ты это узнал?
— Мне сказали об этом лодочники, они плавают мимо этого дома каждый день.
Значит, это убийство не было забыто.
— Ничего страшного. А каким ты нашел сам дом?
— Он разваливается.
— Разваливается?
— Ну, он заколочен…
— Заколочен?
— Да, гражданин, — мальчик пристально посмотрел на Клода, поведение которого, вне всякого сомнения, было странным. — А сад зарос сорняками.
Клод сделал над собой усилие, чтобы казаться безразличным.
— Значит, ты не смог осмотреть дом изнутри? — спросил он.
— Никто не знает, у кого ключ; говорят, владелец живет в Париже и никогда сюда не приезжал. Это место пользуется плохой репутацией из-за ужасного убийства, совершенного там.
— В наше время, — пробормотал Клод, — и такая чувствительность?
— Они просто невежественные люди, гражданин, — лодочники и те, кого я встретил в парке.
— Итак, по-твоему, дом совершенно непригоден для проживания?
— По крайней мере, его нужно для начала хорошенько расчистить.
— Расчистить?
— Сорняки в саду просто чудовищные, а один куст ежевики растет прямо перед дверью и мешает открыть ее.
Клод вздрогнул и больше ни о чем спрашивать не стал.
Значит, все выглядело в точности так, как в его сне.
До двенадцатого числа оставалось три дня — возможно, они будут последними в его жизни.
Поднявшись в свою комнату, он взглянул на календарь, надеясь ошибиться в своих расчетах.
Нет, двенадцатое настанет ровно через три дня.
Он не хотел позволить себе уснуть, но на этот раз кофе ему не помог.
Ему снова приснился сон о его поездке в Сен-Клу, и он не мог проснуться, пока ужасная последовательность событий не подошла к концу.
Он проснулся, дрожа, обливаясь холодным потом. Ему пришлось выпить коньяку, прежде чем он смог прийти в себя настолько, чтобы совершить туалет и отправиться в Палату.
Когда он торопливо шел по улице, полной утренней свежести, бремя его страданий облегчила неожиданная мысль. Он возьмет с собой компаньона, он попросит Рене сопровождать его.
Это поможет ему справиться с ужасом видения.
Никто не станет нападать на них, если их будет двое, к тому же, они могут взять с собой оружие; им не нужно приближаться к дому, они могут проделать путь по реке, а не идти через парк.
Подумав так, Клод ощутил, что к нему возвращается былая уверенность.
Едва придя в Палату, он разыскал своего друга и изложил ему свой план. Рене охотно согласился составить ему компанию.
— Я и сам об этом подумал, — сказал он. — Я легко могу получить разрешение сопровождать тебя, и мы покончим с этим твоим видением раз и навсегда.
Клод почувствовал такое облегчение, что почти избавился от прежних дурных предчувствий.
Но в ночь перед поездкой ему снова приснилось, как на него нападает убийца Амброзины, одетый в зеленый плащ с с темно-синими лягушками.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
В условленный час они отправились в путь, и Рене старался ободрить Клода, который был мрачен и неразговорчив; однако по мере того, как они приближались к конечному пункту их назначения, его настроение улучшалось; он собирался с самого начала не следовать путем, предписанным ему видением, он не собирался отправляться в Сен-Клу в коляске.
