— в шестидесятые, и всегда внимательно следил за его жестами, за интонациями его голоса. В этом мощном человеке для Высика по-прежнему сохранялась какая-то загадка.
Буравников остался в Красном химике, и с ним Высику еще не раз предстояло встретиться, но об этом — потом, и все тогда было иначе: и в шестьдесят четвертом году, и в другие годы…
По пути Высик завернул в больницу, в жилой флигель врача.
— Зашел сказать вам, что вы можете спать спокойно, — уведомил он. — Никто никогда не свяжет вас с Хорватовым, даже если личность убитого будет установлена — что, по всей видимости, случится в самое ближайшее время.
Врач прищурился.
— Что вы такое сделали?
— Что сделал, то сделал. Неважно.
— Что-то рискованное? Себя поставили под удар?
— Ой, бросьте, Игорь Алексеевич! Я перед вами в долгу еще с тех пор, как невольно поспособствовал вашему аресту.
— Но вы же и добились моего освобождения!
— Все равно… Скажите лучше, вы знаете картину такого До-бужинского про расстрел демонстрации?
— Знаю, конечно.
— И как это перекликается с нашей куклой? Ведь кукла-то очень похожа, а?
— Похожа. Но тут надо не только Добужинского припоминать. Во всем искусстве начала двадцатого века тема куклы была очень важна и возникала неоднократно. Есть, например, знаменитое стихотворение Анненского о кукле, которую бросали в водопад на потеху туристам. Как там?.. — Игорь Алексеевич наморщил лоб, припоминая, потом продекламировал:
Мы с ночи холодной зевали,
И слезы просились из глаз;
В утеху нам куклу бросали
В то утро в четвертый раз.
Разбухшая кукла ныряла
Послушно в седой водопад,
И долго кружилась сначала,
Все будто рвалася назад…
И вот уже кукла на камне,
И дальше идет река…
Комедия эта была мне
В то серое утро тяжка.
Бывает такое небо,
Такая игра лучей,
Что сердцу обида куклы
Обиды своей жалчей…
— Здорово! — сказал Высик. — Красиво! Это, надо понимать, о той беззащитности вещей, про которую вы мне толковали?
— Да. И не только. Стихи кончаются так:
И в сердце сознанье глубоко,
Что с ним родился только страх,
Что в мире оно одиноко,
Как старая кукла в волнах…
— О страхе и одиночестве, понимаю, — закивал Высик. — Что ж, может, и это пригодится.
— Вы думаете?
— Угу. Для создания общей, так сказать, психологической картины. — Высик ухмыльнулся. — И еще одно. Вы разбираетесь в операциях на мозге и легких?
— Разумеется. — Врач не только удивился, но и растерялся немного: с чего бы Высику спрашивать о том, что составляет основу его профессии и без чего он просто не был бы врачом? — Возможно, я, сидя в здешней глуши и не имея доступа к нашей и зарубежной периодике, и не посвящен в последние научные достижения в этой области, но сделать трепанацию черепа или провести качественное лечение эмфиземы легких — это я всегда…
— Да, конечно. А что общего может быть между болезнями мозга и легких и двигателями нового типа? Или, скажем, с отливкой высококачественной стали?
— Ну и вопросы!
— Какие есть.
Игорь Алексеевич долго размышлял, потом со вздохом покачал головой.
— Право, не знаю, что вам ответить. Такие разные области… Если бы вы могли хоть немного поточней поставить вопрос…
— Не могу, — ответил Высик, — при всем желании не могу.
— Тогда… Я, конечно, еще подумаю, но не обещаю, что меня осенит.
— Ладно, не мучайтесь. Спокойной ночи. Отдыхайте.
— Спокойной ночи, — отозвался врач. — И спасибо вам.
Высик добрел до здания милиции, кивнул дежурному, узнал, что за время его отсутствия никаких происшествий не было, кроме небольшой пьяной драки возле магазина, которую уняли в один момент, и поднялся к себе.
Он отпер дверь кабинета, вошел… Позднее Высик сам не смог бы сказать, что его насторожило. Скорее всего, скрипнувшая створка окна — и мысль, что он-то, уходя, точно оставил закрытым окно! Во всяком случае, интуиция и реакция его не подвели. Он успел увернуться, и черная тень, метнувшаяся на него из угла, промахнулась — нападавший метил рукояткой пистолета в висок, но она скользнула лишь по плечу Высика.
Высик присел, нанося ответный удар, хук снизу, вся комната на какое-то мгновение завертелась у него перед глазами, и в темноте сверкнули черные глаза куклы…
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Противник оказался крепким и успел повторным ударом приложить Высика рукояткой по затылку, после того как, пролетев через комнату и врезавшись спиной в печку, прыгнул на него опять. По тому, как противник стиснул зубы, получив мощнейший удар в челюсть, и по тому, что он, имея пистолет, стрелять не желал, а хотел оглушить жертву, Высик понял, что нападавшему крайне нежелательно поднимать шум… Высик еще раз успел поймать его на боевой прием, швырнув через себя — однако ноги у него заплелись, он растянулся на полу и на какое-то время отключился.
Странные бывают совпадения. Именно в этот момент психбольница на окраине Москвы огласилась истошным воплем. Кричал человек, никогда не доставлявший никаких хлопот врачам и санитарам. Тихий, приятный для врачей больной. Никто не знал, кто он и откуда. Он расхаживал в своем посеревшем халате, выполнял все предписания, неряшливо хлебал пшенную кашу… А доставили его с сопроводительным актом из «органов», куда он попал как «английский шпион». Бдительный милиционер задержал этого человечка, среди ночи мотавшегося по улицам. Человечек взахлеб стал рассказывать ему, что он лучший английский шпион всех времен и народов, после чего его и отправили куда следует. Но даже следователи, которым любое дело по разоблачению шпионов шло зачетной галочкой, поняли, что этого типа надо отправлять прямиком в сумасшедший дом. Сидя перед следователем, с блаженной улыбкой, человечек повествовал, что он — Джон Ди, лучший контрразведчик Елизаветы Английской, и что теперь он не знает, как искупить вину перед королевой, потому что он провалил важнейшее задание, которое получил в 1592 году: раздобыть секрет Голема, созданного в Праге знаменитым Бен Бецалелем. С того момента, как он и его напарник Эдуард Келли были разоблачены, он ничего не помнит. Очнулся он на ночной улице невиданного города… Да, он считает, что его переместил во времени Бен Бецалель, которому время было подвластно. Нет, он не может объяснить, почему он так хорошо понимает русский язык, которого никогда в жизни не знал и не учил.
