она поняла, что лучше дождаться яркого утреннего света — он покажет, как вороны попадают внутрь, — а сейчас обыскать неф и алтарную часть: вдруг найдётся обломок доски или ржавый гвоздь, который можно будет использовать как оружие.
Вороны следовали за ней куда бы она ни шла: перепрыгивали со скамьи на скамью, потом — на алтарное ограждение. Хотя обычно их порода криклива, эти двое не каркали и не визжали. Их настойчивый интерес к ней, да ещё в сочетании с молчанием, вскоре убедил Офелию: с ними что-то не так, в них есть что-то странное.
17
Луна за окном висела низко и золотилась — скоро, поднимаясь выше, она побледнеет. Кран в раковине ронял каплю примерно раз в минуту; та ударялась о нержавеющую чашу, извлекая едва слышный глухой звук, будто отсчитывала время до какого-то смертного события.
Если Джоанна и была одинока, как настаивала тётя Кэт, то сейчас одиночество рождалось не от отсутствия мужчины в её жизни, а от множества фотографий, которые не отпускали её даже за ужином у кухонного стола. Память о «Шелесте ив» как о зачарованном месте с годами потускнела. И всё же снимки вернули ей такое острое ощущение магии этой земли, что казалось: она не просто забыла эту сторону ранчо, а по какой-то причине сознательно вытеснила её.
Дожёвывая последний кусок лазаньи, которую приготовила на ужин, она услышала, как завёлся автомобильный двигатель и взвыл, словно водитель давил на газ. Уронив вилку, Джоанна вскочила; та с лязгом ударилась о тарелку. Глухой, но всё равно громкий рёв завибрировал в стенах. Она повернулась к источнику звука — и всё же не решилась сделать шаг навстречу тому, что её ждало.
Вся эта недавняя странность началась больше трёх недель назад, когда запертый в гараже Lincoln Continental сам по себе завёлся. Насколько ей было известно, с тех пор машина не сбоила — до сегодняшнего вечера.
Зазвонил настенный телефон. Вздрогнув, Джоанна взглянула на него, уверенная, что это снова та женщина, которая звонила ей до рассвета в этот долгий день. Пусть звонит. После четырёх гудков включится голосовая почта.
Но не включилась. Телефон продолжал звонить — звонить, звонить, — а в гараже ритмично рычал двигатель, словно некая сила, неподвластная её пониманию, намеревалась выдавить из неё ответ.
Она подошла к телефону. На дисплее не высветилось ни номера, ни имени.
Джоанна смотрела на трубку, и пронзительный звон требовал внимания; тем временем рёв в гараже усиливался, пока в воображении не вспыхнул безумный, но пугающе убедительный сверхъестественный сценарий: откажет стояночный тормоз, коробка сама перескочит из «паркинга» в «драйв», дом содрогнётся, когда одержимая демоном машина проломит стену гаража и ворвётся на кухню — раздавит её насмерть о холодильник.
Она сорвала трубку с рычага — и звон умолк. В гараже Lincoln перестал газовать и перешёл на холостой ход. Как и прежде, заговорил смутно знакомый, но неузнаваемый женский голос — без эмоций, в пугающе спокойной манере, совершенно не соответствующей словам.
— Джоджо, меня закручивает в Бедлам. Большое тёмное небо. Ужасное большое тёмное небо. Только ты можешь мне помочь.
— Кто это? — потребовала Джоанна.
— Ну же. Быстрее. Пожалуйста.
Джоанна повесила трубку и отвернулась от телефона — и тот тут же снова зазвонил. Когда она шагнула в соседнюю прачечную, двигатель опять взвыл, и она поняла: теперь это был Aviator, а не Continental.
Она сняла электронный ключ с перфорированной панели и распахнула дверь. Из гаража клубами хлынули выхлопные газы. Фары огромного внедорожника полыхали. Машина чуть покачивалась на шинах, как сдерживаемый бык, рвущийся в атаку.
Хотя этот всплеск чертовщины и тревожил её, до сих пор она не чувствовала опасности — до этой минуты. Джоанна замерла на пороге. Отступить было бы вовсе не стыдно.
Ей нечего было доказывать.
Или всё же есть?
Если её забывчивость была не просто тем, чем обычно бывает забывчивость, — если это было не время, стирающее детали, — если она старательно выстирала цвет из всех воспоминаний о «Шелесте ив» и развесила поблекшие картинки где-то в самой дальней глубине сознания, — значит, среди них могла ждать своего часа тревожная правда, из-за которой она и затеяла эту усердную стирку прошлого.
Она включила верхний свет в гараже, пересекла порог и обошла Continental, направляясь к левому борту Aviator. Когда она открыла дверцу, двигатель внедорожника перестал раскручиваться и снова перешёл на холостой ход.
Почувствовав чьё-то присутствие, Джоанна оглядела гараж.
— Кто здесь? Что вам нужно?
Но никто не ответил; никто не показался.
Она села на водительское место, захлопнула дверь и посмотрела на карту на экране бортового компьютера. Там светился оранжевый квадрат со словом «СТАРТ». Как и несколько недель назад, когда это случилось впервые, женский голос навигации велел ей соблюдать все правила дорожного движения и следовать указаниям к месту назначения — хотя Джоанна не нажимала «СТАРТ».
В тот прошлый раз, в растерянности и возбуждении, она не подумала прочитать адрес, который был введён в Continental — адрес, который она никогда не программировала и который, казалось, выбрала сама машина. Теперь она увидела именно то, что ожидала: номер на окружной дороге в Монтане, адрес, который она так и не смыла из памяти, — то самое место, где частный проезд к «Шелесту ив» отходит от общественной асфальтовой дороги.
— Кто вы? — спросила она так, словно человек, управлявший навигационной системой внедорожника издалека, должен был её слышать.
Ответа не последовало.
18
В каждой комнате горела не больше чем одна лампа. Если у неё был трёхрежимный выключатель, Уайатт ставил самый слабый свет. В противном случае он набрасывал на абажур полотенце.
Он открыл банку деликатесного чили — на филе-миньоне, густого и острого, — которую нашёл в кладовой. Разогрел в духовке и вычерпывал ложкой прямо из ёмкости, обходя дом. Потом съел консервированные персики, а когда они закончились, снова и снова бродил по комнатам и коридорам, попивая кофе.
Он не искал ничего конкретного — просто прислушивался к дому, привыкал к нему. Настоящая работа начнётся утром.
При таком приглушённом освещении он видел и интерьер, и кое-что из ночи за большими окнами. Залей он весь дом светом — и почувствовал бы себя слепым перед любой угрозой снаружи. Хотя он не верил, что опасность нависла немедленно, суровый опыт научил его действовать так, словно она есть всегда.
К тому же его слегка пробирало — не столько из-за дома,
