Карташев согласился и с часами в руках сидел под деревом. Потом ему пришло в голову устроить сюрприз рабочим и вскипятить новый чайник. Он наломал новых сучьев, сходил за водою. Чайник успел вскипеть, он сам выпил еще стакан чаю.
Потом разбудил рабочих.
Сюрпризом рабочие были очень тронуты, жадно роспили приготовленный чай и начали энергично собираться на работу.
Прошли прямую в шесть верст, Карташев на свой риск сделал еще угол и прошел по новой линии еще три версты.
В Киркаешты возвратились они уже в сумерки. Все и Пахомов были уже налицо. Узнав о положении дел, он только молча кивнул головой.
Дни потянулись за днями в непрерывной напряженной работе.
Карташев все больше входил во вкус этой работы.
Высокий пикетажист заболел такими жестокими приступами лихорадки, что его пришлось отправить назад.
Карташев взял на себя и разбивку кривых, и пикетаж, с обещанием не задерживать Сикорского...
Обещание свое он больше чем выполнил. При прежнем пикетажисте не проходили больше восьми верст в день, Карташев же проходил, в то же время разбивая и кривые, по двенадцати верст в день и мечтал о пятнадцати.
Пахомов, ушедший настолько вперед, что хотел было ночевать с Карташевым отдельно от Сикорского, теперь передумал, так как Карташев, чуть только приходилось Пахомову менять неудачно взятое направление, уже наседал на него.
Отношения и Пахомова и Сикорского к Карташеву резко изменились. Он был признан вполне равноправным членом их общества, а его работоспособность была настолько вне конкуренции, что в интересах, чтобы рабочие его не разбежались, Пахомов сам просил его охладить немного свое рвение.
Карташев был и поражен и смущен, когда однажды его рабочие в полном составе, с Тимофеем во главе, вечером, после работы, обратились к Пахомову с жалобой на него, Карташева.
- Не можем, никак не можем... Один-два дня вытерпеть на рысях в этакую жару, а ведь вторая неделя кончается. Зайцы мы, что ли? Ну что с того, что он водки да барана дает? Гляди, как мы полегчали: тень осталась от людей. Опять обувь... Дождь не дождь, гонит, как на пожар. Словно без ума... Разве так можно?! Ноги все опухли, точно язва их ест.
На другой день Карташев вошел в дополнительное соглашение с рабочими.
- Ну, давайте сделаем так: урок пусть будет восемь верст, а если двенадцать выйдет, я вам плачу, кроме водки и еды, двойное жалованье.
Рабочие думали.
- Эк тебя нудит, - раздумчиво заметил один рабочий.
- Господа, ведь еще неделя, - и конец всей работе: вы же больше заработаете...
- Заработаешь на больницу.
Порешили наконец на том, чтобы не неволить. Кто согласен - согласен, а не согласны - расчет, и набирай новых.
Большая половина рабочих в тот же вечер рассчитались. Вместо них поступили молодые парни молдаване из местных жителей.
Это были добродушные, но ленивые, почти не понимавшие русской речи, люди.
Еле-еле прошли восемь верст.
А на другой день молдаване-рабочие и совсем отказались идти на работы, апатично заявляя:
- Сербатори, нуй лукрали! - что значит: праздник, нет работы.
И хотя в святцах 23 июня никакого особого праздника не значилось, но молдаване ссылались на церковный звон.
С маленькой деревянной колокольни села, где ночевали инженеры, действительно неслись и разливались в утреннем воздухе ровные мирные звуки церковного колокола.
Сикорский весело рассмеялся и сказал:
- Вот шельма! Это за вчерашнее... Ведь здешний народ первобытный: в полной власти у своих попов. Слава богу, я сам молдаванец и хорошо знаю, что это за цаца.
Вчера вечером приходил к ним местный священник: молодой, высокий, пухлый, с черными, как воронье крыло, волосами и оливковым цветом лица.
Пахомов во все время визита высокомерно и угрюмо молчал, а Сикорский с нескрываемым сарказмом выпытывал у батюшки, сколько он берет за свадьбу, крестины, похороны... Священник хотел щегольнуть и говорил очень высокие цены, а Сикорский, возмущаясь, доказывал ему, что он грабит народ.
Священник в конце концов так разобиделся, что ушел, едва простившись.
- Отвадили, - пустил ему вдогонку Сикорский при общем смехе.
Даже Пахомов смеялся сухим едким смехом, скаля зубы и сверкая глазами.
Теперь, когда звон произвел такое действие, Сикорский не сомневался больше, что это месть.
Он пожал плечами, сказав презрительно:
- Надо идти мириться, - и пошел к церкви.
Звон скоро прекратился, и Сикорский появился вместе со священником, который объяснил рабочим, что это не праздник, а заказная обедня.
Рабочие согласились идти на работу, и все двинулись в путь, напутствуемые добродушными пожеланиями священника.
- Как вы с ним поладили? - спросил Карташев.
- Как? Сунул в зубы пятишницу, обещал позвать на молебен и дать ему две телки.
В тот же день произошла и первая встреча с полицией в лице местного станового. Он подъехал в тарантасе к Карташеву и спросил, не зная, с кем имеет дело:
- Что за люди?
По внешнему виду было действительно трудно угадать в Карташеве не только инженера, но даже и интеллигента.
Его ночная рубаха и подштанники были так же грязны, такого же серого цвета, как и белье рабочих. Дешевая соломенная шляпа поломалась, и поля ее точно изгрыз какой-нибудь зверь. На ногах вместо сапог, страшно натерших ноги, давно уже были лапти Тимофея.
- Инженеры, - ответил Карташев, - изыскания делаем.
- Где старший?
Сикорский в это время подходил уже со своими рабочими, и Карташев указал на него.
На глазах у всех рабочих Сикорский, поговорив немного, вынул двадцать пять рублей и с обычной гримасой презрения дал их становому.
Становой взял деньги, пожал руку Сикорскому и уехал.
Карташев, совершенно пораженный, пошел к Сикорскому.
- Вы ему взятку дали?
- Как видите.
- Ну, а если бы он вас за это ударил?
- Он?!
Сикорский расхохотался.
- Слушайте, даже стыдно быть таким наивным. Ведь это же полиция!
- Как же вы ему дали?
- Как дал? Сказал, что будем строить дорогу, что полиция будет получать от нас, что ему будем платить по двадцать пять рублей в месяц, а за особые происшествия отдельно, и что так как он уже тут, то пусть и получит за этот месяц. А он спрашивает: "А когда будете брать справочные цены, это как будет считаться - особо?" Пришлось разочаровывать его, что справочные цены только у военных инженеров да в водяном и шоссейном департаментах.
- Это что еще за справочные цены?
- Только по таким, утвержденным полицией, ценам ведомства эти утверждают расходы. Например, пусть доска стоит в действительности пятьдесят копеек, а если утверждена справочная цена два рубля, то так и будет. Цены эти, кажется, утверждаются два раза в год. Вот к этому времени все эти полицейские и собирают дань. Неужели вам никогда не приходилось иметь дело с полицией?
- Нет.
- Ну, будете...
- А меня он, верно, принял за старшего рабочего?
- Да, знаете, угадать в вас трудно того франтика, который две недели тому назад явился к нам в золотом пенсне, расшитой куртке и шапке с кокардой. Теперь вы жулик, форменный золоторотец.
Карташев, оглядывая себя, довольно улыбался, а Сикорский сказал:
- Ну, идите, идите...
Карташев часто старался дать себе отчет, что захватывало его, точно переродило и неудержимо тянуло к работе.
Конечно, самолюбие, желание доказать, что и он на что-нибудь годится, было на первом плане; удовлетворенное сознание, что он может работать, тянуло его дальше - он хотел достигнуть предела того, что он может, предела своих сил.
Его прежняя практика, езда кочегаром, являлась своего рода масштабом для него.
И, в сравнении с тем масштабом, ему казалось, что теперь он очень мало работает. Ведь, в сущности, все сводится к приятной прогулке по двадцати верст в день.
Могло ли это сравниться с утомительным стоянием без перерыва по тридцать два часа перед горячим паровозом, с перебрасыванием ежедневно трехсот пудов угля из тендера в топку, с работой на тормозе, утомительным лазаньем с тяжелыми резцами в руках под паровоз, с невыносимой борьбой со сном, когда исчезает понятие о дне и ночи, когда вдруг мгновенно сон сковывал его, стоявшего на паровозе, и превращал в окаменевшую статую? А это постоянное напряжение при наблюдении за исправностью паровоза, эта тряска, ослепляющий блеск топки и жар от этой топки, когда спина мерзнет от холодного ночного ветра, часто с дождем? И так постоянно: грязный, мокрый, изможденный до такой степени, что острые куски черного угля под боком и такие же под головой казались самой мягкой, самой желательной постелью, только бы прилечь, и мгновенный, крепкий, как сталь, сон охватывал тело. Здесь он ни разу еще не чувствовал того сладостного утомления, когда хотя бы ценой жизни, но берутся несколько мгновений безмятежного отдыха.
Он удивлялся жалобам рабочих на непосильный труд и не верил им.
