- Природы... - лукаво подсказала Елизавета Андреевна.
- А разве это не проявленье все той же природы? Все один и тот же общий, гармоничный аккорд одного и того же оркестра, где природа, музыка, красота - под общей дирижерской палочкой.
- А кто дирижер?
- Кто? Молодость.
- А когда молодость пройдет?
- Впрочем, нет, не молодость. Чувство красоты, любви к музыке, к природе остаются вечно в человеке. Напротив, молодость мешает созерцательному настроению. Она отвлекает, она, как буря на море, постоянно волнует поверхность, закрывает даль тучами и не дает возможности отдаваться полностью наслаждению сознания, что живешь и чувствуешь. Я буду очень счастлив, когда эта молодость со всей ее ненасытимостью оставит меня.
Елизавета Андреевна улыбалась, и теперь Карташев сравнивал ее с той единственной звездочкой, которая появилась на горизонте и робко, нежно и нерешительно искрилась там.
Он вспомнил вдруг Аделаиду Борисовну и горячо сказал:
- И вы знаете, в молодости человек при всем желанье не может быть честным.
- Напротив, я думаю, только в молодости, пока земное не коснулось еще, и может быть и честен и идеален человек. Никто же сразу не берет взяток...
- Я не об этом, это уж полная гадость, о которой и говорить не стоит. Нет, а вот возьмите так: вы кого-нибудь любите - хотите его любить всю жизнь, и вдруг чувствуете, что вам и другой уже начинает нравиться...
- Значит, не очень любите.
- Не знаю, на своем веку я очень любил, а никогда застрахован не был.
- Может быть, еще полюбите и застрахуетесь. Не большой еще ведь век ваш.
- Больше вашего, во всяком случае.
- Тот большой век, кому меньше жить осталось, - ответила грустно, загадочно смотря вдаль, Елизавета Андреевна.
- А кто это знает? - спросил Карташев.
- Знаю, - кивнула головой Елизавета Андреевна и, встав, сказала: Сыро, пойдем домой.
Становилось действительно сыро. Свет оставался только еще там, над рекой, какой-то призрачный, словно из открытого окна другого мира, и вместе с этим светом вставал призрачный туман и поднимался все выше и выше.
Под нависшими деревьями сада было уже совсем темно, и казалось, и сад расплывался и уходил в эту темную туманную даль. Только около самого дома светлые пятна из окон падали на клумбы, и ярче вырисовывались в них розовые кусты центифолий.
На террасе уже стоял накрытый стол, такой же белоснежный и яркий. Карташеву опять хотелось есть.
Елизавета Андреевна прошла к тут же стоявшему роялю и стала наигрывать сначала одной рукой, а затем и двумя.
Вошла старшая сестра и сказала:
- Лиза, надень накидку.
- Мне не холодно.
- Опять будет лихорадка. Играй, я принесу тебе.
Сестра пришла и накинула ей на плечи черную кружевную накидку. Накидка эта очень шла к Елизавете Андреевне, и Карташев смотрел на нее и ломал голову, где в Эрмитаже, между старинными картинами, видел он такой бюст, такую античную головку герцогини или маркизы, а может быть, и королевы.
- Что вы, как жук, приколотый булавкой, сидите? - спросила его старшая сестра.
Младшая тоже посмотрела на Карташева и, бросив играть, рассмеялась нежным серебристым смехом.
Карташев тоже рассмеялся.
- Знаете, ваша сестра какая-то маленькая волшебница...
- Ну, вы, однако, поосторожнее, потому что, если это услышит ее жених...
Карташев почувствовал что-то неприятное, как резнувшая вдруг ухо фальшивая нота, но быстро ответил:
- Жених только счастлив может быть, что у него такая невеста, и не во власти всех женихов мира отнять у вашей сестры ее свойство...
- Не слушай его, Лиза, потому что мне Ваня говорил, что он и сам уже заинтересован одной барышней.
- Если это так, то тем сильнее я только чувствую все прекрасное.
Старшая сестра только головой покачала.
- Ну, ну, хорошо язык ваш подвешен, и беда тем, кто на тот колокольный звон ваш попадется.
Пришли Петров, оба брата Сикорских и сели ужинать.
- Ну, надо водки выпить, - сказал Петров и налил себе объемистую рюмку. - Вам наливать? - обратился он к Карташеву.
- Я не знаю, - ответил Карташев.
- Попробуйте, - сказал Петров и налил Карташеву такую же рюмку.
Но в то же время Марья Андреевна протянула руку, взяла рюмку Карташева и, подойдя к краю террасы, выплеснула ее.
- Нечего развращать людей, - сказала она.
- Ого, значит, и вас уже посадили на цепочку, но все-таки зачем же добро выливать? не он - другой кто-нибудь выпил.
Подали ароматные на поджаренном луке бризольки, свежепросоленные огурцы; Карташев съел и два раза накладывал себе еще.
- Валяйте, валяйте, - говорил ему Петров, - этим лучше, чем чем-нибудь другим, вы заслужите ее милость. Смотрите, смотрите, какими любовными глазами она смотрит на вас.
- Я очень люблю, чтобы у меня ели хорошо, - ответила ласково Марья Андреевна и еще ласковее спросила Карташева: - Не хотите ли еще?
- Кажется, довольно, - неудачно проглатывая последний кусок с третьей тарелки, ответил Карташев, смотря на Марью Андреевну.
- Маленький, - кивнула она ему головой, слегка подняв при этом по привычке правое плечо.
И так как Карташев нерешительно молчал, то она сама положила ему еще один увесистый кусок и щедро полила его прозрачным сверху, с темным осадком внизу соусом.
Карташев съел и этот кусок, и оставшийся соус, обмакивая в него, как бывало в детстве, хлеб.
- Ну, кажется, я сыт теперь, - сказал он.
- Подождите: еще вареники со сметаной и маслом, а потом молодая пшенка, - говорила Марья Андреевна.
- Ой-ой-ой!
- Ну, а потом уж пустяки самые останутся: молочная каша, пироги с вишнями в сметане, мороженое, черешни, кофе, чай...
Каждое блюдо Карташев должен был есть, и на вопрос: "Разве вы его не любите?" - отвечал:
- Самое мое любимое, - и когда все смеялись, он говорил: - Ей-богу, любимое!
- Не удивительно, потому что вы сами же южанин, - поддерживала его Марья Андреевна.
- И южанин, и так вкусно все, что я в конце концов лопну.
- Ну, - сказал ему Петр Матвеевич, - теперь она и спать вас оставит у себя.
- В доме негде, а вот, если не боитесь в беседке над обрывом, предложила Марья Андреевна.
- Я с наслаждением, - ответил Карташев.
- Он на все согласен, - рассмеялась, махнув рукой, Марья Андреевна.
Общее настроение за столом портил только старший Сикорский. Он сидел мрачный и молчаливый.
Старшая сестра нехотя спросила его:
- Ты это что сегодня, Леня?
- Так, ничего, - угрюмо ответил старший Сикорский.
Марья Андреевна помолчала и спросила мужа:
- Что с ним?
Муж кивнул на младшего Сикорского и сказал:
- Спрашивай его.
Младший стал серьезным, сделал презрительную гримасу и сказал:
- Обиделся, что главным инженером его не назначили.
- Да, главным! - горячо и обиженно заговорил старший Сикорский. Бьешься, как рыба об лед, стараешься, других, в десять раз меньше работавших, помощниками поназначали, а меня каким-то паршивым техником на затычку, да еще в контору.
- Я, что ли, назначаю?
- Мог бы отлично взять меня к себе в помощники, чем чужих брать.
Младший Сикорский только презрительно фыркнул.
Старший повернулся к Карташеву:
- Я ничего против вас не имею и признаю даже ваши заслуги, но согласитесь, что же это за брат...
- Совестно даже слушать, - ледяным голосом бросил младший брат.
- Тебе все совестно, когда надо чем-нибудь помочь брату.
Карташева, который знал, как неспособный старший со всеми своими извращенными наклонностями ехал на младшем - коробило. Он ценил младшего, который ни одним словом не подчеркнул несправедливости и нахальности своего брата. Впрочем, старший Сикорский, излив свой гнев, сказал строго сестре: "Дай мне еще пирога", - успокоился и за чаем уже рассказывал так смешно про свои похождения в главной конторе по части добывания себе лучшего места, что все, и он сам, хохотали до слез.
После ужина он предложил младшей сестре выучиться новому танцу - вальсу в два па, - сыграл этот вальс на пианино, заставил старшую сестру подобрать его, начал танцевать с сестрой. Выучив сестру, он начал учить Карташева, а потом заставил танцевать этот вальс Карташева и сестру.
Карташев танцевал с удовольствием, обнимая стройный стан Елизаветы Андреевны, держа в своей руке ее маленькую ручку.
И даже, когда кончили танцевать, несколько мгновений она не отнимала, а он все продолжал держать ее руку, стоя у барьера террасы. Луна взошла, и неясные тени движущимися образами серебрили уходивший к оврагу сад.
- Правда, что-то волшебное в этом? - спросил ее Карташев.
В ответ она отняла свою руку, а он сказал:
- Вот теперь волшебство пропало...
И оба рассмеялись.
- Ничего и удивительного нет, - начал было разъяснять Карташев, - раз волшебница...
- Знаю, знаю, - ответила Елизавета Андреевна, - спокойной ночи.
- Вам уж там в беседке готово, - сказала, прощаясь, Марья Андреевна.
