назад более-менее естественной смертью. Восьмые роды в преклонном возрасте, даже маг Жизни ничего не смог сделать. Ей стоило послушать лекарей и отказаться от беременности. Я даже предлагал ей помощь в прерывании.
— Вы общались?
— Разумеется. Она была единственным мне близким человеком. Видишь ли, я сирота, вырос в Мертвой деревне. Моя бывшая жена была дочерью моих опекунов.
Я помолчал. А что еще на это скажешь? Бьер прежде никогда со мной не откровенничал, но теперь, видимо, решил пойти ва-банк.
— Сколько вам лет?
— Всего-то пятьдесят три, — усмехнулся Бьер. — Говорить не о чем. Не две-три сотни, как, я знаю, многие напридумывали.
— Я думал — тридцать пять, — честно сказал я. — Просто молодо выглядите.
— Мне было двадцать четыре года, когда пришлось отключить организм, — вздохнул Бьер. — Но тебя это беспокоить не должно. Ты умнее и осторожнее меня в твоем возрасте, если говорить честно. Не вижу, почему бы тебе не прожить в, скажем так, естественном режиме до весьма преклонных лет, если того захочешь. Что касается женитьбы — то тут тоже никаких препятствий. За некроманта пойдет любая, кроме высших аристократок, пожалуй. Или не женись, если нет такого желания. Кодекс в этом смысле наше поведение не контролирует.
— Понял, — кивнул я.
Я и в самом деле понял. Мы уже экспериментировали с частичным умерщвлением и анимированием отдельных конечностей и даже отдельных мышц живых организмов. Не самые удобоваримые опыты, но представление о возможностях некромантии дают. Главная трудность тут состояла в том, как законсервировать убитую конечность или группу мышц, не повредив остальному организму. Чего я точно не знал до этого — что можно убить нервную систему, оставив при этом тело полностью живым. Действительно, если бы этот секрет вышел наружу, это была бы просто бомба.
Понятно, что меня не отпустят хотя бы потому, что я знаю это.
Пока Бьер говорил о поразительных возможностях некроманта по апгрейду своего тела — увеличить, например, зоркость или силу, внедрив в себя ткани и органы животных — я лихорадочно размышлял.
За три года, что я занимался тут, некромантия перестала вызывать у меня инстинктивное отторжение, которое свойственно всему живому, что боится смерти. Химические процессы есть химические процессы, смысл их бояться? Думаю, на это во многом и был рассчет. Так что после первого ужаса картина, которую рисовал Бьер, начинала казаться все более… нормальной. Ну да, насилие над личностью. Ну да, самовоспроизводимая система тоталитарного принуждения. Но… вроде бы правда все по делу? И правда ничего такого уж страшного? Только…
— Учитель, — сказал я. — Можно вопрос?
— Да, конечно, извини, что-то я сел на любимого конька, — Бьер махнул рукой. — Именно с химеризацией я больше всего и возился, пока в мою научную жизнь не ворвался ты с твоими странными идеями… Что хочешь спросить?
— А зачем все-таки это нужно? Почему нельзя контролировать некромантов как-то иначе? Почему именно убивать?
— Потому что иначе некроманты убивали бы себя сами в поисках вечной жизни, — удивленно сказал Бьер.
— И что? Вы же сами говорите, что ничего после смерти особо не меняется. Ну, убивали бы себя. Но какой от этого вред?
— Ничего не меняется сначала, — возразил Бьер. — Я не зря говорил о первом и втором этапе. Второй этап, с мертвым телом, но, скажем так, еще человеческим сознанием, тоже может длиться… насколько я знаю, почти неограниченно долго. В том смысле, что объективных ограничений нет. Пока некромант сознательно поддерживает в себе прежние человеческие качества, такие как совесть, стыд и милосердие, пока он продолжает смотреть на других людей как на людей, а не как расходники для экспериментов, он остается более-менее контролируемым и даже общественно полезным. Есть определенные техники, как задержаться на этом этапе. Одна из них — интенсивное общение с живыми людьми, особенно с молодежью. Поэтому мы горячо рекомендуем всем некромантам время от времени читать спецкурсы в Академии, даже если их повседневные интересы далеки от науки.
— Я-асно… — пробормотал я.
Так вот, оказывается, почему Академия терпела спецкурсы вроде того от господина Шейра, где он три недели по четвергам рассказывал нам про лучшие пивнушки и бордели Руниала и окрестных городов! Нет, так-то полезная информация, аудитории были битком!
— Вы сказали — почти неограниченно долго, — вцепился я в формулировку. — Значит?..
— Да, — сказал Бьер. — Потом наступает третий этап. Говорят, что рано или поздно практически все, если не погибают, перестают… скажем так, практиковать принципы человеческого общежития. И если ты думаешь, что станешь исключением, то поверь мне: все так думают. Но пока исключений не было.
— И вы тоже считаете, что станете злодеем? — усмехнулся я.
— Пока я непозволительно молод, — поднял брови Бьер. — Что станет со мной через сто или двести лет — трудно сказать. А уж через пятьсот!.. Но думаю, я, скорее, все-таки из тех, кто погибает относительно рано. Мне сложно соизмерять мое любопытство с рисками, которые оно несет. Но если я все же досуществую до этих изменений в личности… что ж, тогда я, конечно, не смогу уже испытывать благодарность к Кодексу, который не даст мне опустошить ради моих амбиций мир-другой. Но я-сегодняшний — определенно, испытываю эту благодарность авансом.
Бьер явно говорил искренне, это было хуже всего. Я прикрыл на секунду глаза, пытаясь думать яснее — противоречивые эмоции, среди которых не последнюю роль играла тупая привычка к конформизму, мол, «все так делают, ну и ладно, может, оно и нормально», — очень сильно мешали. Спросил:
— И что вы мне теперь предлагаете, учитель? Как мне быть?
— У тебя есть только два варианта. Либо ты выпиваешь яд добровольно, либо я вливаю его в тебя силой. Точнее, не я — я ведь обещал, что не буду тебя удерживать. Кто-нибудь еще. На самом деле есть и третий вариант — просто умереть. Но не думаю, что он нравится тебе больше, чем мне.
Он мне не нравится, но, боюсь, это единственное, что мне реально остается при таких раскладах!
Может быть, я бы и смирился с «правилами игры». Не так уж тупо звучит. Хотя весь мой опыт обитания в моем прежнем мире буквально вопит: не может быть безупречной системы, наверняка на самом верху есть кто-то, кто бесстыдно пользуется ее плодами, одновременно убивая и угнетая в таких масштабах, какие Бьеру и не снились!
