— Надо уметь устраивать свою жизнь, — сказал Худоревский. — Ты держись за меня. Мужик ты надежный, не болтун. И руки у тебя золотые. Одним словом, специалист.
— Правильно. Специалист по горбовикам, — сказала пошедшая на кухню Анна.
— Ну ты это зря, Анна, — загудел Худоревский. — Я вот помню, вмятины на самолете он выправлял — просто загляденье.
— Я и сейчас правлю, только на машинах, — засмеялся Погодин. — Если тебе нужно, то давай.
— Собственно, за этим я и приехал, — вырвалось у Худоревского. — В прошлое воскресенье помял левое крыло и дверку.
— Сделаю, будет как новая, — пообещал Погодин.
— Беда, Михаил, у нас, — оглядываясь на дверь, тихо проговорила Анна. — Отыскалась Сережкина родня, хотят забрать его к себе. Что делать, что делать, прямо не знаю. Может, ты что посоветуешь?
Худоревский достал из кармана пачку «Казбека», вытащил зажигалку, подаренную Погодиным, прикурил. Затянувшись, он оглядел Анну с головы до ног.
— Сколько у тебя ребятишек? Четверо? Так, может, это и к лучшему, что родня отыскалась. Одним меньше будет. А вырастишь его — он тебе даже спасибо не скажет.
— Ой не говори так, — всхлипнула Анна. — Вот лягу спать и вспомню про письмо, будь оно неладно, вся душа напоется.
— У них все права. Я жигуновскую породу знаю. Что захотят — обязательно сделают.
— Чего ты, мать, этот разговор затеяла? — перебил жену Погодин. — Пошли за стол, гости заждались.
Выпили еще по одной, затянули военные песни. Получалось ладно, громко — до жил на шее. Мужики стали вспоминать, кто где воевал.
— Слушай, Михаил, — подал голос Косачев, — ты там поближе к верхам, может, слышал про тех ребят, летчиков, что перед войной потерялись? Сдается мне, все же кто-то из них уцелел, спасся. Не могли они все пропасть.
— Почему ты так думаешь? — поднял брови Худоревский.
— Да не слушай ты его, — махнул рукой Погодин. — Это у него с перепугу. Этим летом Васька, сын его, в церковной нише четыре куска мыла нашел, а в нем золото оказалось.
— Много, нет? — встрепенулся Худоревский.
— Сто пятьдесят семь граммов, — ответил Косачев. — Так мне в милиции сказали.
— Что, неужели отнес? Ну и дурак. Мог бы промолчать. Это же целое состояние.
— Через него он у нас героем сделался, — засмеялся кто-то из мужиков. — Два месяца в милицию таскали.
— А что смеетесь, — обиделся Косачев. — Мне чужого не надо. А здесь дело темное, уголовщиной попахивает. Меня сам Ченцов допрашивал. Я и думаю: кто-то остался в живых. Вот и любопытствую: может, у вас что известно.
— Я думаю так, — помедлив, сказал Худоревский. — Сушков не хотел лететь в Иркутск, не в его это было интересах.
— Это почему же? — спросил Погодин.
— Не прикидывайся, Николай, будто не знаешь, — коротко глянул на Погодина летчик. — Бурков бы ему за Тамару не простил.
— Съел бы он его, что ли? — нахмурившись, сказал Погодин. — Жену-то он простил, опять сошелся с ней.
— А кому, кроме него, она нужна! — блеснул глазами Худоревский. — Погуляла вволю и обратно пришла.
— Зря ты так, — сказал Погодин. — Ребята рассказывали, когда Василий потерялся, она улетела в Бодайбо. Решила сама искать его. В тайгу ее, конечно, не пустили, в положении она была. Так она до зимы в Бодайбо жила. Дошла до точки. Потом, когда время рожать подошло, за ней родня Буркова прилетела, увезли ее в Иркутск. Дочка у нее растет, я как-то встретил их вместе — копия Сушкова. У нее с Василием настоящая любовь была.
— Может, оно и так, — согласился Худоревский. — Я-то откуда знаю. Пусть живут, расходятся, милуются. Мне-то до этого какое дело. Чего зря болтать. Нет человека и не вернешь. Сколько хороших ребят за это время ушло.
Мужики подняли стаканы, потянулись через стол к Худоревскому.
— Опасная у вас профессия, — гудел Никита Косачев. — Сто рублей мне давай — не полечу.
— Ну а если тысячу?
— За тысячу я бы еще подумал, — почесав затылок, засмеялся Косачев.
26 июня
Наша одежда оказалась не приспособленной к таким перегрузкам, поистрепалась вся. Хорошо, что у Никифора оказалась иголка с нитками. Привел в божеский вид. Ботинки он чинит контровочной проволокой. Вообще, мне повезло с бортмехаником. Я не знаю, что бы делал без него. Никифор каждое утро уходит за порог и собирает там новый плот. Я лежу около самолета. Если бы не моя нога, можно было бы идти пешком. На нее смотреть страшно. Видно, началось заражение. Ночью совсем не сплю.
Топор мы утопили. Никифор находит поваленные деревья и костром режет деревья на части. Светлая головушка! Я вот. смотрю на него и думаю: будь у него высшее образование, большим человеком мог бы стать. Ученым или инженером. Я как-то сказал ему об этом, он засмеялся: «А кто, говорит, работать тогда будет?» Затем погрустнел и добавил: «Вот Федьку выучу — без образования сейчас никак нельзя. Век моторов». А мы здесь как в каменном. Что там, на Большой земле?
XI. Ягодники
Почти во всех дворах, распугивая располневших за лето кур, снуют мужики, достают горбовики, пропахшие дымом стеганые фуфайки, свитера, закопченные котелки. Бабы бегают по магазинам, закупают крупу, хлеб, сгущенное молоко. Лето пошло под уклон, над крышами домов висит вялое солнце, с огородов прело пахнет картофельной ботвой, укропом, вода в бочке для поливки огородов позеленела.
По традиции ягодники собираются у Погодиных, он человек надежный, с ним не пропадешь. Пришла Марья Косачева с Васькой, еще какие-то женщины с соседней улицы. Последним явился Гриша-тунгус, без него ягода не ягода. Все садятся на завалинку, шелушат подсолнухи.
Наконец все в сборе, Погодин дает знак трогаться. Идет он впереди, за ним Гриша-тунгус, затем бабы и позади всех Сережка с Васькой Косачевым. Идут не спеша, каждый видит только спину впереди идущего. На вокзале составляют горбовики в круг, ждут поезд. Погодин зашел в вокзал купить билеты. Вскоре показывается поезд, а Погодина все нет. Гриша беспокойно завертел головой, но Сережка, опережая его, побежал к двери. Отца он заметил возле буфета. Рядом с ним, что-то шепча на ухо, стоял невысокий плотный мужичок. На нем был суконный поношенный китель и замасленная авиационная фуфайка.
— Папка, поезд подходит! — крикнул Сережка.
— А, сейчас иду, — очнулся Погодин.
Он облапал на прощанье мужика и заторопился к выходу.
— Приятеля встретил, Кольку Опарина, — объяснил он Грише.
Поезд трогается. Дорога идет вдоль реки, слева вода, справа горы. Река не отпускает дорогу далеко, держит ее под боком, так ей, видно, удобнее. Вскоре дорога круто сворачивает, слева уже не река, а огромное озеро. На середине крохотной щепкой пристыл кораблик, за ним пунктиром вытянулись красноватые сигары леса. Неожиданно вагон ныряет в узкий, грохочущий темнотой тоннель. Все отворачиваются от окон — смотреть там нечего. По ушам ударяет спертый воздух, в открытые форточки наносит запах жженого железа. В нишах тускло мигают лампочки. Через минуту вагоны вылетают из подземелья, звук лопается, пропадает где-то сзади, дорога бежит по склону горы, мимо проносится полосатая будка охраны. Тоннели идут один за другим, ребята было пробовали считать их, но потом махнули на свою затею рукой.
Остановка в Култуке короткая, всего одну минуту. С высоких вагонных ступенек ягодники прыгают на землю, помогают друг другу надеть горбовики и затем гуськом спускаются вниз к автобусной остановке. Погодин уходит к чайной, там останавливаются перекурить шоферы, отправляющиеся к монгольской границе. Минут через десять он прибегает обратно.
— Договорился, поедем на грузовой.
Перевалив через железнодорожный переезд, дорога сворачивает в ущелье; рядом с ней, прыгая через камни, бежит речушка. Ребята смотрят вверх на обросшие лишаями утесы. Через час машина останавливается, и Погодин по одной ему известной примете находит тропинку, и они углубляются в лес.
Больше часа они тащились вниз по ключу, прыгали с кочки на кочку. На спину летели листья, опавшая хвоя. Место, куда обычно ездил Погодин, было занято, и ягоды там с гулькин нос. По брусничнику бродили люди, дымились костры, гремели ведра. Бабы, не стесняясь, ругали Погодина, будто он один был виноват в том, что тайга пуста, что прибывшие раньше собрали последние крохи.
Гриша отозвал Погодина в сторону, достал нож, что-то нацарапал на земле. Погодин долго смотрел на рисунок, покачал головой. Оглянувшись, долго, испытующе смотрел на ягодников. Сережка тем временем развел костер, Васька сбегал к ключу, принес котелок воды. Погодин подошел к огню, достал горящую ветку, прикрыв ее ладошкой, прикурил папиросу.
— Тут делов нема, — сказал он. — Пойдем к Иркуту. Гриша место знает. Сами видите, вымерзла нынче ягода, может, там что будет.
