— Вот окончу училище и сама к тебе приеду, — ответила тогда своему жениху.
— Не приедешь! Я тебя хорошо изучил. Тебя надо силой замуж брать.
— Вот и займись этим! — вырвалось у меня в сердцах.
Виктор уехал, а мне было очень и очень тоскливо. Я шла в училище и горько плакала… Может предчувствовала, что видела его в последний раз…
Пять дней мы гостили в Москве, а вернулись домой — принялись работать, да так напряженно, что не стало у нас даже и выходных дней.
Всю предвоенную зиму мы готовили летчиков по спецнабору из допризывников. Они были полностью освобождены и от работы на предприятиях, и от учебы в учебных заведениях. Аэроклуб выплачивал им стипендию. Мы же их к весне подготовили и почти всех рекомендовали на ускоренный выпуск в летные училища. Фактически у нас тогда было два набора — с отрывом от производства и без отрыва. Курсанты, занимавшиеся теорией без отрыва от производства, к полетам приступили летом — после выпуска спецнабора. День за днем мы помогали им обретать крылья, еще не все вылетели самостоятельно, вдруг…
Девчата, война!
… Полеты затянулись до вечера, а июньский вечер не скоро приходит. Я уже устала, но домой не пойдешь. Нужно еще провести разбор с учлетами, оформить документацию. Только села за стол в дверях голова подруги Машеньки Смирновой:
— Не засиживайся, Анюта — утром в лес. С солнышком поднимем! — сказала и упорхнула.
«Ну конечно же, вспомнила я, сегодня суббота. Уже сколько недель без выходных работаем, можно и отдохнуть. Здорово девчонки придумали — в лес. Погода как по заказу стоит. А мест заманчивых под Тверью тьма-тьмущая. И ходить далеко не надо. Садись на трамвай — довезет прямо в сосновый бор, тот, что за текстильной фабрикой „Пролетаркой“».
С первым трамваем и выехали. Обрадовались инструкторы — в кои-то веки собрались вместе. В вагоне смех, шутки, песни…
Кондуктор трамвая возмутилась:
— Расшалились, как школьники — управы на вас нет!..
Нас пятеро девчонок. Два авиамеханика — две Марии — Никонова и Пискунова, два инструктора — летчика-общественника — Тамара Константинова и Маша Смирнова и мы, два инструктора-летчика после Херсонского авиационного училища — я, Аня Егорова и Катя Пискарева. Это она, Катя Пискарева, потом, в войну, будучи летчиком женского полка на беззащитном самолете По-2 бросала ночью морякам-десантникам Эльтигена (ныне Геройское) боеприпасы и продукты. Спланирует тихо — с выключенным мотором, сбросит груз да как закричит в ночи: «Полундра! Забирай подарки!» — И улетит под градом снарядов в скрещенных лучах прожекторов. И так пять-шесть вылетов за ночь…
А пока мы идем, любуемся светлыми нашими просторами. В траве кое-где мелькают увядающие ландыши — как подарок нам от природы. Но мы их не срываем бережем. Вышли на берег Волги, нашей русской красавицы — реки, выбрали удобное местечко на ее высоком правом берегу и присели, любуясь проплывающими мимо пароходами. Но от них обычно летит музыка, а сегодня почему-то непривычно тихо. И вдруг над Волгой слышим отчетливый голос диктора, эхом отдающийся в лесу: «Война…».
Сразу померкли все краски природы. Куда-то девалось наше радостное настроение. Мы сразу стали старше своих лет. Сегодня наступило время наивысшего духовного накала, когда до конца обнажается правда характера и натуры, определяющая цену человека в жизни, степень его мужества, верность Родине. Нам, стоящим молча в этом утреннем воскресном лесу, было ясно: страна поднималась на смертный бой. Каждая из нас, овладевших одной из военных профессий, тут же решили про себя не оставаться в стороне. Кто-то коротко сказал:
— Пора по домам…
Однако меньше чем через час все мы встретились в одном месте, в горвоенкомате. Маленькая хитрость не удалась. Но и визит к комиссару оказался напрасным.
— Занимайтесь, девушки, своим делом, — ответил военком на нашу просьбу направить на фронт, вам и в тылу теперь работы хватит.
Терпения сидеть на мирном аэроклубовском аэродроме хватило мне месяца на полтора. Тревожные сводки первых дней войны подхлестывали нас, да тут еще нам сообщили, что аэроклуб приказано эвакуировать в глубокий тыл.
Настал день, когда и я пошла к московскому поезду… Провожала меня Муся Никонова — авиатехник моего самолета. Муж ее, танкист, был тяжело ранен и умирал в одном из госпиталей города. Муся не плакала, только красивое ее лицо с карими миндалевидными глазами и длинными ресницами осунулось, потускнело. А в другой палате тоже лежал танкист — без одной руки. Это был муж Татьяны Никулиной, с которой мы вместе учились в аэроклубе Метростроя. Она приехала к нему из Москвы, оставив маленькую дочку на попечение соседей, и сидела в палате около израненного мужа и день и ночь, утешая, как могла и ухаживая за ним.
— Алешенька! Потерпи, родной, все будет хорошо, — шептала Татьяна, гладя мужу уцелевшую руку. Он молчал, хмурился, а она говорила и говорила ему ласковые слова, вселяя надежду.
— Что делать-то буду, Таня? — спрашивал долго молчавший Алексей. — Надо бы свести счеты с гадами, а что я теперь могу-то одной левой рукой?
— Вот чудак человек, мой дед в гражданскую ноги лишился. Подлечился и на протезе опять воевал. После гражданской учился, а теперь, ты знаешь, он ведущий инженер на заводе. А ты — что делать? — говорила Таня.
Война уже давала о себе знать — очень жестоко, порой, непоправимо…
На вокзале Муся Никонова поцеловала меня и, положив в левый нагрудный карман моей гимнастерки серебряный рубль, тихо сказала:
— Это талисман. Вернешь после разгрома фашистов.
Талисман, талисман… Он был со мной всю войну. Каким-то чудом я его сберегла, но вернуть Мусе смогла только спустя много лет. Она считала меня погибшей. И вот по одной газетной публикации Муся Никонова узнала мой приблизительный адрес и разыскала меня.
Помню, стою у калитки дома, а ко мне от автобусной остановки идет женщина. Лицо знакомое-знакомое. Подошла и стала расспрашивать, не знаю ли я, где живет… и тут заплакала — замолчала, узнала меня!..
Однако это еще когда-то будет, а пока я еду в Москву в Центральный Совет Осоавиахима. Едва вышла на площадь трех вокзалов, обратила внимание на камуфляж зданий. Словно театральными декорациями их прикрыли. Поражали бумажные кресты на стеклах окон. Угнетало отсутствие обычной вокзальной суеты. В залах ходили люди в армейских гимнастерках, гулко звучали слова команд. Когда перебегала площадь, чуть не уткнулась в серебристую гондолу — бойцы бережно несли аэростат. И еще поразило, что над Красносельской улицей, над крышами многоэтажных домов, словно аисты стояли на длинных ногах зенитные установки. И так на всем пути в Тушино: зенитки в скверах, колонны военных, зовущие в бой плакаты на стенах, суровая сдержанность на улицах. Не только окраины центральные магистрали столицы обросли, как щетиной, цепочками противотанковых ежей, прикрылись баррикадами. С каждым днем суровела Москва, теперь уже фронтовой город. По радио ежедневно голос Левитана сообщал москвичам одну сводку тревожнее другой. «После упорных и ожесточенных боев, в ходе которых…».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
