– Ключ, Джиллиан!
– Мне хотелось бы кое о чем тебя спросить, если позволишь, Ноубл. – Джиллиан взяла ключ у пасынка.
– Освободи меня, и я с удовольствием отвечу на все твои вопросы.
Кивнув, Джиллиан подошла к его ногам, но вместо того, чтобы разомкнуть кандалы, медленно провела рукой по его стопе.
– По-видимому, ты ознакомил меня с твоей концепцией порядка. – Она в недоумении наморщила лоб. – Мне кажется, я не совсем поняла ее. Когда ты говорил о хаосе, ты имел в виду те маленькие неожиданности, которые делают жизнь интересной, верно?
Джиллиан провела рукой от его лодыжки до кончиков пальцев, но Ноубл не был уверен, осознает ли она вообще, что касается его тела. Тысяча нервов, о существовании которых он даже не догадывался, пробуждалась к жизни и пульсироват ла под колдовскими пальцами Джиллиан. Снова опустив голову, он застонал и услышал, как его жена вздохнула.
– Ноубл… – Она неожиданно сжала его ступню. – Эта твоя штука… которую сломали… Она шевелится!
Ему потребовалась вся сила воли, чтобы не встретиться взглядом с сыном и произнести тихим и спокойным, хотя и немного искаженным голосом:
– Джиллиан, да сними же с меня эти проклятые кандалы.
– Но… Ты уверен, что все в порядке? Твоя… принадлежность… то распухает, то опадает. И не говори мне, что это нормально!
Граф крепко зажмурился, у него не было сил объяснять ей все особенности мужской анатомии, во всяком случае, сейчас, когда в голове у него стучало, руки болели, а ноги жгло огнем.
– Ключ, Джиллиан!
Она бросила последний осторожный взгляд на нижнюю часть его туловища, будто не была бы удивлена, если бы увидела, что та часть его тела поднялась и пустилась в пляс.
– Я пытаюсь понять тебя, Ноубл, правда, пытаюсь. Если бы ты просто объяснил мне, что ты называешь хаосом…
– Ты освободишь меня, если я отвечу? – Он поднял голову и бросил на нее страдальческий взгляд.
– Разумеется, дорогой. – Она посмотрела на него большими невинными глазами.
– Тогда выслушай меня. Именно те маленькие неожиданности, как ты ошибочно их именуешь, делают твою жизнь лихорадочной и сумбурной. Ни одна из моих знакомых леди не стала бы выпрыгивать из экипажа, чтобы позаботиться о маленькой уличной оборванке.
– Но…
– И я не знаю никого, кто, будучи приглашенным на бал, устроил бы пожар в доме.
– То было всего лишь случайное…
– Ты напугала лошадей и покалечила моего кучера.
– Одна из них хромала! Я просто пыталась тебе показать, что у нее в подкове, должно быть, застрял камень.
– А день нашей помолвки? – Ноубл саркастически хмыкнул.
– Это была еще одна случайность. – Джиллиан надулась.
– Ты хотела, чтобы я тебя поцеловал. Если бы ты владела собой и должным образом дала мне знать о своем желании, я был бы счастлив его исполнить. Твое несчастье в том, Джиллиан, что ты не винишь себя во всех подобных нелепых случаях и не делаешь из них никаких выводов.
– Ноубл!
– Веди ты себя спокойно и рассудительно, то была бы вознаграждена, дорогая жена, безмятежной и спокойной ЖИЗНЬЮ.
– Ноубл…
– Ты еще молода, хотя уже и не девочка, поэтому я не придаю особого значения твоему упрямству и расхлябанности. Ты просто заблуждаешься, и в этом, конечно, виновато твое воспитание. Я с удовольствием научу тебя радостям упорядоченной, размеренной жизни.
– Ноубл!
– Что? – Он был недоволен, что его прервали, и удивился, как она может не понимать, что он пытается превратить ее жизнь во что-то стоящее.
– Смею заметить, что это не я со сломанной… мужской принадлежностью лежу голой на кровати любовницы, не я прикована к ней.
– Ничего не сломано, – прорычал он, глядя на жену, и она, ответив ему полным недоверия взглядом, внимательно посмотрела на предмет обсуждения. Ноубл ощутил жар ее взгляда, словно она прикоснулась к его телу.
– О, смотри, эта штука снова распухает. Я схожу за холодной водой. Компресс – это как раз то, что тебе сейчас необходимо.
Джиллиан направилась к двери, но возмущенный окрик заставил ее вернуться. Пока она отпирала замки кандалов, Ноубл старался убедить ее, что у него нет никаких повреждений, и, выразительно указав взглядом на сына, пообещал все объяснить в более подходящее время. Через пять минут Ноубл растирал онемевшие запястья, а Ник и Джиллиан обследовали высокий гардероб: он оказался пустым, как и ящики комода. Через десять минут Ноубл, голый, с подсвечником в руке, метался взад-вперед по длинному темному коридору, отдавая распоряжения и ругаясь, пока Джиллиан и Ник бегали из комнаты в комнату в поисках одежды. Через четверть часа ошеломленный кучер кэба наблюдал невиданную картину: из дома появились разъяренный видный мужчина, закутанный в простыню, женщина в мужской одежде и темноволосый мальчуган, едва сдерживавшийся, чтобы не засмеяться.
– Эй! Домой! Быстро! – приказал задрапированный в простыню мужчина не терпящим возражений тоном.
Кучер хотел было выразить восхищение необычным нарядом, состоявшим из простыни, завязанной узлом на левом плече мужчины, подобно римской тоге, но повелительный взгляд серых глаз тут же отбил у него охоту к разговору. По резкой, суровой складке у рта мужчины и мускулам, подрагивавшим на открытой части широкой груди, заранее можно было предположить, что джентльмен не расположен ни к каким, даже безобидным дружеским шуткам.
– Чертовски странный фрукт, – пробурчал себе под нос кучер, щелкнув кнутом лошадь, и карета покатилась в теплую ночь.
По дороге к своему городскому дому Ноубл продолжал тихо отпускать крепкие выражения. Каждый толчок экипажа доставлял ему нестерпимую головную боль. Ноублу казалось, что кто-то сидящий у него на плечах пользуется его головой вместо наковальни. Сейчас ему хотелось только одного: лечь и положить голову на колени Джиллиан, чтобы ее длинные прохладные пальцы облегчили ему боль. «И как я дошел до такого? – вяло подумал он, глядя из-под полуопущенных век на жену. – Я не просто ищу у нее утешения, а нуждаюсь в нем». Граф должен был честно признаться в том, что его влечение к жене выходит за рамки простой физиологической потребности. Ноубл чувствовал к себе отвращение. Он никогда не искал у женщин ничего, кроме плотских утех. Разве Элизабет не научила его, что позволять что-то большее означало причинять себе глубокую, проникающую до мозга костей боль? Бог свидетель, ее уроков вполне хватило бы, чтобы отвратить мужчину от всего женского рода. «Женщинам нельзя доверять, какими бы скромными они ни казались, какими бы невинными, наивными и чистыми они ни выглядели, даже переодевшись в одежду слуги. Нет, я, возможно, достаточно слаб и могу тайно томиться по тому, что мне не положено, но я не позволю этой слабости управлять моей жизнью», – твердо сказал себе Ноубл. Упорядоченная и размеренная жизнь вполне его устраивала, он давным-давно привык обуздывать свои потребности, не искать сочувствия и гнал от себя желание ласки и любви. Ноубл решил, что не позволит этим непрошеным эмоциям вновь возродиться в нем, независимо от того, что он находил свою жену весьма соблазнительной. – Болит голова, Ноубл?
