Читаем без скачивания Z – значит Зомби (сборник) - Владислав Выставной

   Спросил я у него: еще, дескать, гости незваные ожидаются, кроме «цитрусовых»? А он как-то невпопад отвечает: лучше бы, мол, Кобылу где-нибудь подальше отсюда зарыли. На Южном, например. Место не из престижных, но лучше бы там.

   Я не понял. Он растолковал: мы сейчас на острове, на небольшом – с одной стороны Нева, с другой – Обводный, еще с двух – Монастырка. И островок этот самая настоящая ловушка. Мостики узкие, и мало их, и далеко друг от друга находятся. А там, где два больших моста – Обухо вский и Монастырский, – там как раз два выхода из метро совсем рядом, для полного счастья. Я снова не понял: при чем тут метро-то? Объявили ведь вчера по ящику, что эвакуация проведена успешно, что разблокируют через три дня самое позднее.

   Он странно на меня посмотрел и говорит: ну да, ну да, разблокируют. Может, и сегодня. Да только не те, кто обещал… И начал объяснять, что они с шефом вчера в метро побывали, вместе с прочей городской верхушкой – аккуратненько под землю сунулись, с самого краю, в Купчино, где ветка заканчивается, на поверхность выходит…

   Тут Лариосик, который и до того не кричал, совсем голос понизил и в сторонку меня потянул. Но не сложилось самое интересное услышать… Как раз мой Распутин на трибуну взгромоздился, речь держать. А это момент ответственный. Если найдется в толпе придурок с банкой краски или с чем-то похожим – самое время той банкой в оратора запузырить. Под камерами и при полном пиаре. В общем, я поближе прите рся, бдю, подозрительные движения в своем секторе отслеживаю… Все спокойно, не видать провокаторов.

   Но беда пришла, откуда не ждали. Приплелась. Пришаркала в самом прямом смысле, под ручки поддерживаемая. Проще говоря, наша морщинистая Тортилла приползла. Выглядела она как мумия черепахи, скончавшейся от голода в конце юрского периода. То есть как всегда. Но мумии уже ничем не болеют, а над Тортиллой всю дорогу два медика хлопотали, врач и медсестра. И на кладбище она только сейчас очутилась – может, ее с вокзала в клинику возили, может, в гостинице отлеживалась, не знаю…

   В общем, пришаркала. И прямиком к трибуне. Народ перед ней расступается – в лицо знают, прабабушка российской оппозиции. Или прапрабабушка.

   А трибуна-то одно название, возвышение по колено высотой. И к ней целенаправленно так Тортилла толпу рассекает. Вот тогда я нехорошее заподозрил… Мы же как псы сторожевые, на все неправильное натасканы. Потому что е сли человек пушку вытащил и на спуск давить начал, – это наш прокол и недоработка. Мы клиента должны в идеале винтить, едва лишь он к карману или подплечной кобуре потянулся. Или к банке с краской. И зачастую получается на упреждение сыграть, потому что у людей в последние перед акцией секунды поведение сильно меняется. Пластика другая, моторика, а еще…

   Ладно, не буду грузить, а то на эту тему долго распинаться можно. Короче, шаркает Тортилла так, словно на ней пояс шахида, и видит она перед собой не трибуну с Борюсиком Распутиным – а рай с гуриями. Совсем другая походка, и взгляд другой.

   Разумеется, не один я такой проницательный там был. Но никто ничего не предпринял… Ситуация непонятная. И мне, и другим ребятам неясно, что тут можно сделать. С любым другим все понятно – плечи сомкнуть, от трибуны оттеснить, а чуть рыпнется – упаковать.

   Но тут не хухры-мухры – прабабушка всей оппозиции… Дошаркала до трибуны беспрепятст венно. Борюсик паузу сделал, к ней наклонился – может, думал, она сказать что-то ему хочет или слова попросить вне очереди, видно же, что совсем плоха старушенция.

   Он наклонился, но Тортилла ничего не сказала. Она без слов в лицо его укусила. В подбородок.

   Как он заорал! А микрофон под носом, и динамики не хилые – вопль наверняка на другом берегу Невы услышали.

   Борюсик орет, а Тортилла зубы не разжимает. Он отдернулся, разогнулся, но она висит на нем, как бультерьер, ножки в воздухе болтаются… Ну раз такие дела, тут уж нечего глядеть, бабушка или прабабушка. И приложил ей Борюсик от души, со всей молодецкой мочи.

   Тортилла метра на три отлетела, веса-то в ней как в сухой вобле. Отлетела, но зубы не разжала. Торчат из распутинского подбородка, модной недельной щетиной заросшего, две вставные челюсти. И кровь хлещет. Сюрреализм.

   А там духовой оркестр в сторонке выстроился – и не т о капельмейстер самодеятельность проявил, не то им распорядитель церемонии отмашку дал, чтобы как-то конфуз замять… И урезали музыканты от души Шопена в качестве саундтрека. Вообще полный сюр.

   Распутин кое-как челюсти с окровавленной рожи смахнул. И, надо ему отдать должное, обстановку прокачал мгновенно. Гаркнул в микрофон:

   – Камеры!!! Записи изымайте!

   Для операторов, понятное дело, сплошные именины сердца выдались. Редкий эксклюзивчик. Можно даже на свой канал не отдавать, в Сеть выложить, неплохую денежку на просмотрах срубить…

   А ведь там не только тэвэшники были, нынче каждый сам себе оператор. Многие из толпы похоронные речи на бытовые камеры снимали, ну а когда окровавленная физия Борюсика на трибуне нарисовалась, тогда народ и за мобильники схватился, запечатлеть. Все записи изъять задача практически нереальная: операторов – штатных и самодеятельных – куда больше, чем охранников с полицейским и.

   Но команду выполнить попытались. Щелк! щелк! щелк! – черные здоровенные зонты уже и Распутина прикрыли, и старушенцию нокаутированную. Одновременно камерами занялись… Так ведь телевизионщики народ ушлый и наглый, они не просто в таких случаях в голос орут, на свободу прессы напирая, но и лягаться норовят, и даже кусаться…

   Вопли, сутолока, полный дурдом.

   В свалку я не полез. Заприметил одного паренька, он не с ТВ, среди публики стоял, но рядом с трибуной. На неплохую камеру снимал, «соньку» полупрофессиональную. И весь конфуз у него буквально перед объективом случился.

   А теперь, гляжу, этот папарацци бочком, бочком из толпы – и наутек. Вместе с камерой. Я за ним. Шустрый оказался, несется, как молодой олень, между оградками петляет, которые пониже – перепрыгивает, натуральный бег с барьерами.

   Пришлось хорошенько выложиться, и все равно этот олимпиец изрядно от церквушки отмах ал, пока я его достал. Завалил, по почкам выдал для острастки, – аккуратно, чтобы следов не осталось. Он лежит, не трепыхается, я камерой занимаюсь. Гляжу, а карты памяти нет… Карманы у гаденыша проверил – нет! Только сменные фильтры в футляре.

   Едва ли он ее на бегу вытащил и выбросил, скорее не один в толпе был, напарнику своему и отдал, а сам внимание отвлек… И пробежался я, получается, исключительно для моциона.