Читаем без скачивания Смерть в Бейруте - Жерар Вилье

– Ливанские псы боятся нас, – прокомментировала последний факт палестинка. – Когда мы появляемся где-нибудь, они прячутся.

Действительно, не проходило недели, чтобы «джип» федеинов, напичканный предназначенными для Израиля бомбами, не взорвался в какой-либо деревне. Понятно, почему деревенские жители не выбегали их встречать со знаменами...

– Смотрите мне, – добавила Шадя апатично. – Надеюсь, ваши друзья империалисты не устроили западни, иначе произойдет резня. Сделаем так: ваш драгоценный Халил Жезин отправится в церковь в сопровождении наших людей Мы с вами тоже пойдем туда. И не забывайте: в церкви тоже наши люди, и она окружена кордоном, который не пропустит в нее ни одного человека. После того как Язид проверит золото, он доложит мне об этом. Затем Халил выйдет из церкви и сядет в эту машину. Вы останетесь с нами до нашего возвращения в Сабру во избежание засады. Понятно?

– Понятно.

Малко не представлял себе, как можно выйти из этой передряги.

Он вышел из машины с подавленным видом и стал подниматься по ступенькам паперти с таким ощущением, что взбирается на Голгофу. Джерри Купер нервно курил за рулем фургона. Он казался еще крупнее, чем обычно, из-за бронежилета, надетого под свитер.

Оказавшись в полумраке церкви, Малко ощутил приятную прохладу, но подумал, что расслабляться не стоит. Шадя склонилась над ухом омерзительного Язида, бельмо которого сейчас казалось гигантским.

Тот вышел, закрыв за собой дверь. Малко увидел в церковном помещении палестинцев.

Из-за кустов показался палестинец и нацелил автомат на маленькую машину, идущую со стороны Бейрута.

– Проезд закрыт! – крикнул он по-арабски.

Преподобный отец Дури смерил его презрительным взглядом и выключил сцепление.

– Вы не можете закрыть проезд для Бога, а я его представитель, – произнес он красивым басом.

– Проезд закрыт! – повторил палестинец, наставив автомат на маленького человека в сутане.

Отец Дури не моргнул глазом. Он медленным жестом перекрестил палестинца.

– Сын мой, – кротко сказал он, – повторяю тебе: я представитель Бога, пусть и не твоего. Ты можешь выстрелить мне в спину, но Бог не любит, когда убивают его слуг. Поступай, как подсказывает тебе совесть.

И он, выйдя из машины, спокойно направился к церковному зданию. Палестинец заколебался. Он получил приказ никого не пропускать, но федеины избегали столкновений с ливанскими христианами, чтобы не настраивать их против себя. Как раз в этот момент из церкви вышел Язид. Палестинец крикнул ему:

– Капитан, этот человек хочет войти в церковь!

Язид тоже остановился в нерешительности. Что нужно этому худосочному священнику?

Отец Дури вежливо приветствовал его.

– Что вы хотите здесь делать? – спросил Язид растерянно. – Мы реквизировали церковь.

– Церковь, может быть, вы и реквизировали, но не Бога! – сказал отец Дури все тем же ровным тоном. – Никто не помешает мне отслужить мессу, как я это делаю каждое воскресенье. Посмотрите на этих сестер, которые пришли на службу.

Две монашенки, тоже направлявшиеся к церкви, поклонились отцу иезуиту. Язид пожал плечами.

– Ладно, проходите. Служите вашу дурацкую мессу.

Иезуит не оскорбился и прямо направился к паперти маленькой церкви. Язид крикнул, чтобы пропустили его и монашенок. Для самоуспокоения он посмотрел в сторону вооруженного отряда, что топтался невдалеке. Один из федеинов небрежно шагал к кафе, расположенному напротив церкви, вероятно, чтобы принести напитки своим товарищам.

Капитан Язид смерил взглядом стоящего перед фургоном Джерри Купера.

– Где золото?

Американец указал на ящики.

– Здесь.

– Откройте один.

– Открывай сам.

Палестинец выругался и потянул к себе один из ящиков. Он наклонился и начал его открывать. Джерри Купер спокойно наблюдал за ним.

Абу Шазалех вскинул автомат на плечо, чтобы распахнуть дверь кафе. Войдя внутрь, он сразу почувствовал неладное: зал был битком набит молчаливо сидящими людьми, причем только мужчинами. А на столах ничего...

Абу Шазалех открыл рот, чтобы попросить ящик пепси-колы, но слова застряли у него в горле. Он стал медленно отступать к двери. Ни один из посетителей не шелохнулся.

Повернувшись к двери, федеин тихо приоткрыл одну ее створку, будто боялся наделать шума. В этот момент нож, брошенный уверенной рукой, вонзился ему в спину. Он пошатнулся и, вцепившись в дверь, соскользнул на пол. Один из посетителей встал из-за стола, подошел к нему, вынул нож из спины и перерезал ему горло.

Как раз в тот момент, когда Язид, наклонившись, открывал первый ящик, наполненный песком...

Побагровев от ярости, Язид вынул из-за пояса парабеллум 38-го калибра.

– Вы смеетесь над нами! – взревел он.

– Возможно, – ответил американец.

Взбесившись от ярости, Язид прицелился. Раздался выстрел, и Джерри отнесло ударной волной к кузову фургона. Пуля попала ему в грудь. Его очки упали. Язид напрасно не выстрелил второй раз. У него было ощущение, что ураган вырвал оружие из его рук. Парабеллум взлетел в воздух. Впервые в жизни Язид видел человека, которого не сразила пуля 38-го калибра, выпущенная в упор. По-видимому, он не знал о степени сопротивляемости броне жилета, утяжеленного стальной сеткой.

– Гнусная тварь! – процедил Джерри. – Ты больше никого не будешь пытать в подвалах Сабры.

Он обхватил шею палестинца правой рукой и, упершись в землю, стал бить его головой о переднее крыло фургона с силой кузнечного молота. Язид вопил до тех пор, пока из его ушей не полилась кровь. Его череп пробил дыру в толе и треснул с неприятным звуком. Джерри Купер с отвращением отвернулся.

Присутствовавшие при этой сцене федеины, казалось, были прикованы к земле. Они не решались стрелять в американца из опасения, что попадут в своего капитана. В тот момент, когда они все же были готовы отреагировать на происшедшее, из окон кафе одновременно посыпались все стекла. Ошеломленные федеины стали падать под пулями. Установленный на стойке бара пулемет непрерывно грохотал...

Отец Дури удовлетворенно улыбался, стоя на паперти церкви. Теперь наступил момент его выхода на сцену.

Глава 20

Отец Дури осторожно повернул ручку двери, незаметно приоткрыв створку.

Он вытер о сутану вспотевшие руки, после чего сунул их в карманы. Когда он вынул их оттуда, в каждой было по кольту с удлиненной обоймой. Метким попаданием через дверную щель иезуит уложил сразу двух федеинов, находящихся внутри церкви. Затем ударом ноги распахнул разом обе створки.

– Всемогуща рука Господа, – пробормотал он.

Вытянув руки горизонтально, он открыл огонь из обоих кольтов по стоящим на коленях людям в первом ряду, перед алтарем.

Буквально за несколько минут до этого кюре Бар Юссеф нервно топтался в церкви перед дарохранительницей, моля Господа о том, чтобы Он по возможности уменьшил число миропомазании. Поведение пяти прихожан в первом ряду было примерным. Стоя на коленях на жестких деревянных скамеечках, они молились, обхватив головы руками.

Двое других отдавали поклоны возле двери. Еще один застыл в блаженном созерцании статуи Девы Марии...

Это казалось тем более трогательным, что все они были палестинцами, яростными мусульманами, которые до этого дня входили в церковь только для того, чтобы предупредить кюре, что в такой-то час она будет сожжена и прихожане вместе с ней.

Если бы кюре Бар Юссеф не был столь скромен, он отнес бы это чудо к своей преданности божьему делу, заставившей нечестивцев пойти по пути к Христу, забыв о дороге к дьяволу.

Святой человек, однако, осуждал своего шефа, отца Дури, постоянно сжимавшего в руках огнестрельное оружие с длинной обоймой, что, конечно, было несовместимо с набожностью.

Но палестинцы, которыми он любовался, тоже были вооружены. Кюре увидел даже пулемет возле одного из них.

Он тяжело вздохнул. Дом Господень находился в плохих руках. Может, все же попросить отсюда всех этих грешников?

Подумав так, кюре обратил внимание еще на одну, и довольно странную, группу. В центре ее стоял Халил Жезин, который, казалось, тоже обратился в христианскую веру. Правда, это обращение придало его лицу землистый оттенок и заставило заметно дрожать руки. Пребывая как бы в экстазе, он даже не приветствовал кюре, которого хорошо знал. Рядом с ним стояли высокий симпатичный блондин с золотистыми глазами и молодая женщина с тонкими губами, играющая гранатой. Кюре вспомнил, что видел ее фотографию в газетах в связи с какими-то кровавыми событиями.

Кюре пожелал всем сердцем, чтобы она стала на путь раскаяния, и с сожалением взглянул на гранату в ее руке. Лучше, если бы она сжимала в руках четки, прости ее, Господи...

Но в то же мгновение кюре встрепенулся: в церкви, внезапно ощутил он, стояла гнетущая тишина. Словно тишина перед смерчем.