Читаем без скачивания Год бродячей собаки - Николай Дежнев

— Ну-ка, проверим, какой я художник, — усмехнулся он.

Оглядевшись по сторонам, Дорохов подвел женщину к ближайшему подъезду, вход в который был перекрыт внушительных размеров, черной дверью.

— Расскажите мне что-нибудь про себя, пока я буду вас рисовать. Так, с веха хватает! — Андрей прищурился, твердой рукой провел несколько линий.

— Что ж рассказывать? — пожала плечами Маша.

— Вы сами знаете, в нашей жизни происходит мало интересного…

— Ну, откуда же мне знать! — не отрываясь от работы возразил художник, — я только сегодня родился.

— Он быстро взглянул на нее, перевел взгляд на рисунок. — Если колеблетесь, с чего начать, скажите правду. Скажите: «Андрей, я ждала этой встречи всю жизнь!» Ну-с, можете смотреть…

Дорохов взял Марию за руку и, отведя ее на пару метров, развернул лицом к двери. На густо-черном фоне белым мелом было изображено милое женское лицо. Большие, задумчивые глаза неотрывно смотрели на зрителя, не давая ему отвести взгляд, красиво прорисованные губы будто сами собой сложились в загадочную и нежную улыбку. Намеченные несколькими штрихами волосы элегантностью прически заставляли вспомнить портреты первых красавиц конца прошлого века. В самом построении рисунка, в едва обозначенных деталях легко узнавалась мадонна кисти Рафаэля.

— Но… но это же не я! — прошептала Маша, не в состоянии оторвать взгляд от портрета.

— Конечно, не вы! — легко согласился художник, стряхивая с ладоней крошки мела. — Такой вы станете завтра, когда мы поработаем над вашим внешним обликом. Впрочем, что касается глаз, выражения лица и улыбки, тут мне нечего было додумывать. Когда-нибудь, когда у нас будет масса времени, я нарисую ваш портрет акварелью. Только эти нежные, прозрачные краски способны в полной мере передать мои чувства.

— А вы настоящий художник… — почему-то грустно улыбнулась Маша. — Жаль только, рисунок сотрется и никто его не увидит! — она протянула Дорохову руку. — Спасибо, Андрей, вы устроили мне праздник! Изредка просто необходимо вспоминать, что ты женщина…

Дорохов задержал ее руку.

— Вы не хотите, чтобы я проводил вас до дома?

— Мы уже пришли. — Мария Александровна кивком показала на соседнюю многоэтажку. — Окна, правда, во двор, но есть люди, для которых пересуды составляют смысл жизни. Да и, признаться, совсем нет сил объясняться с мужем…

— А и не надо! — Андрей все не отпускал ее руку. — Я только хотел сказать, что его все равно нету дома. Он ведь здорово изменился за последнее время, правда? Мечтает разбогатеть, пьет не в меру. Что ж, вполне возможно, что мечты его сбудутся, тем более что полчаса назад один знакомый предложил ему вагон сахара по баснословно низкой цене. В бизнесе всегда начинают с чего-то такого. Так что муж ваш, Машенька, теперь на пути к собственному счастью, а точнее, едет с деньгами в Рязань…

Мария Александровна высвободила руку, хмуро посмотрела на стоявшего перед ней мужчину.

— Я ценю шутки, — произнесла она устало, — но эта, пожалуй, зашла слишком далеко. Прощайте.

Дорохов проследил, как женщина подошла к подъезду и, не оглядываясь, потянула на себя тяжелую дверь. А ведь могла бы и оглянуться, пробурчал про себя Андрей, надевая ватник. От дыхания уже шел пар, и ноги в легких ботиночках давно замерзли. В пустом, плохо освещенном дворе Андрей нашел место под детским грибком, сел на низкую ограду песочницы и закурил. В доме напротив светились окна, в одном из них, на пятом этаже, мелькнул знакомый силуэт. Дорохов ждал и, как оказалось, не напрасно. Сигарета не успела догореть до половины, как женщина снова появилась в поле его зрения и — так по крайней мере ему показалось — стала пристально всматриваться в глубину двора. Когда из-за угла дома появилась темная фигурка, Андрей поднялся ей навстречу.

— Записку оставил? — догадался он, стуча зубами и стараясь поплотнее закутаться в кургузый ватник. — А в записке про сахар и про Рязань…

Мария Александровна кивнула.

— Ну и слава Богу! — улыбнулся Дорохов. — Я очень рад за него. Я действительно хотел, чтобы человеку наконец повезло в жизни.

Мария Александровна как-то болезненно улыбнулась, мотнула головой в сторону дома:

— Пошли.

Очутившись в маленькой, уютной кухоньке, женщина усадила Дорохова к столу, сама же начала обследовать висевшие на стене полки.

— Где он ее прячет? — приговаривала Маша, хлопая дверцами. — Ведь где-то же он ее прячет…

Когда полупустая бутылка в конце концов нашлась, она повернулась к гостю.

— Да не снимайте вы свой ватник, на вас страшно смотреть, губы посинели…

— Мне х-х-хорошо, мне очень даже т-т-тепло, — отговаривался Андрей. Его била крупная дрожь, какой, отгоняя слепней, дрожат на пастбище лошади.

Мария Александровна тем временем достала два красивых, с золотым ободком, тонких стакана и налила в них водку. Получилось порядочно.

— Ну, что же вы? Пейте!

— Я водку не пью! — Андрей отодвинул от себя стакан.

— А я выпью. Мне сейчас надо! — Она подняла стакан, но вместо того, чтобы пить, повернулась к Дорохову. — Вы рассказали мне правду? Вы действительно во все это верите?

Андрей молча смотрел ей в глаза. Женщина улыбнулась, зажмурилась, как перед прыжком с вышки, и, морщась, начала вливать в себя водку. Когда стакан опустел, она вдруг закашлялась, утерла платочком выступившие слезы. Дар речи ей изменил, и Маша лишь показывала пальцем в сторону коридора.

— Мне уходить? — скорчил жалобную мину Андрей.

— В ванную… Стойте под душем, — выговорила она, восстановив наконец дыхание. — И пока не согреетесь, не выходите! Я сейчас принесу вам полотенце.

Все еще дрожа, Дорохов встал под обжигающие струи. За те несколько дней, что — как ему представлялось — он ночевал где придется, царивший повсюду холод пропитал каждую клеточку тела и только теперь начал медленно его покидать. Нежась в потоках струившейся воды, Андрей долго с наслаждением мылся, впитывал в себя благодатное тепло. Мыслей не было, и он, как и полагается новорожденному, весь ушел в восприятие окружающего мира. Тонкий запах хорошего шампуня смешивался с мягкостью полотенца, от одного прикосновения которого все тело пробуждалось к жизни. Хотелось чувствовать, хотелось радости и человеческого тепла. Да мало ли чего еще хочется здоровому, полному сил и воображения мужчине!

Халат Андрею оказался коротковат и тесен в груди, но и он удивительным образом доставлял ему удовольствие. Неплохо было бы и побриться, но пользоваться чужой бритвой претило, а новой на полочке не оказалось. Впрочем, решил Дорохов, пристально разглядывая в зеркале собственную физиономию, небритым тоже сойдет, при желании щетину можно выдать за сверхкороткую, по нынешней моде, бороду. Радовало и то, что шишка на голове не болела, да и явно уменьшилась в размерах.

Еще раз посмотревшись в запотевшее зеркало, Андрей вышел из ванной. В квартире было темно. На фоне падавшего с улицы тусклого, рассеянного света он увидел стоящую у окна Машу. Что-то беспокойное, нервное было в изгибе ее застывшей фигуры, в повороте головы и сложенных на груди руках. Заслышав звук открывавшейся двери, она резко обернулась, посмотрела в темноту коридора.

— Вы?..

— А вы ожидали увидеть кого-то другого?

— Нет, просто задумалась. Как удивительно устроена жизнь!.. — Она повела плечом, теперь он видел ее вполоборота. — Я почему-то считала, что живу, а ведь, право же, невозможно жить, ничего не ожидая от будущего.

Дорохов подошел, положил руки ей на плечи, не сдерживая более желания касаться ее тела, прижал Машу к себе.

— Мне всегда было трудно, — шептала она, — мне всегда хотелось быть просто женщиной…

Андрей поцеловал ее, снял мешавшие обоим очки, начал расстегивать пуговки тонкой кофточки. Ее кожа была холодна, маленькая грудь упруга и нежна. Рука Андрея скользнула ниже к бедру.

— Я никогда не встречал женщины красивее тебя, — прошептал он ей на ухо. — Никогда…

— Я ведь не виновата, правда?.. — Маша прижалась к нему всем телом, обвила шею руками. — Муж… может быть, он и неплохой человек, но не волшебник. А мне порой кажется, что человек, чтобы по-настоящему жить, должен уметь летать…

Андрей поднял ее на руки, понес куда-то в темноту квартиры. Маша все не могла остановиться, все повторяла:

— Каждый день надо быть уверенной в себе, научиться просыпаться с мыслью, что ничего не произойдет, иметь силы жить без ожидания праздника…

Как успокаивают обиженного, раскапризничавшегося ребенка, он еще сильнее прижал Машу к себе, открыл ногой какую-то дверь. В серой, едва подсвеченной с улицы Полутьме белело покрывало кровати.

— Замолчи и никогда об этом не вспоминай, — прошептал Андрей. — Мы начинаем жизнь сначала, с этой ночи, с чистого листа. Отныне и навсегда ты любимая женщина волшебника!