Солдаты Павловского Гренад. полка (1802–1803 гг.)
Обеспечение больных и раненых не было поставлено в царствование Александра I на надлежащую высоту. В начале царствования медицинский персонал, обслуживавший войско, находился в ведении Военного Министерства и Внутреннего одновременно. Изъятием военно-медицинского персонала из ведения Министерства Внутренних Дел и расширением штатов было достигнуто достаточное, по тогдашним понятиям, обеспечение войска медицинской помощью для мирного, по крайней мере, времени. В военное же время медицинская часть была организована очень не полно. Все современники свидетельствуют о страшном переполнении лазаретов и госпиталей. Сам государь неоднократно указывал в приказах на переполнение госпиталей, неоказание в них достаточной медицинской помощи, возвращение в строй людей непоправившихся и полубольных. Конечно, эти приказы не могли приносить большой пользы на деле, лечебные заведения оставались переполненными, так как их было мало и многие раненые, если не умирали на самом поле битвы, были предоставлены случайностям частной благотворительности. В одном Бородинском бою выбыло из строя 42½ тысячи человек; во время преследования Наполеона от Тарутина до границы, Кутузов потерял 48 тысяч человек убитыми, ранеными и больными. Из этих цифр видно, каких средств требовало бы обеспечение войска полной медицинской помощью, и мы нисколько не преувеличим, если скажем, что число погибших от недостатка медицинской помощи должно исчисляться многими десятками тысяч.
По окончании заграничных войн государем, под его личным председательством, был учрежден комитет по оказании помощи увечным и раненым воинам. Но так как это учреждение было новое, то оно не успело развить своей деятельности настолько, насколько того желал государь. Деятельность его коснулась, главным образом, помощи увечным и раненым офицерам. Для облегчения же участи искалеченных на войне нижних чинов сделано почти ничего не было.
Смерть видели лицом к лицу, израненные валялись неубранными на полях сражения, еле прикрытые кое-как наброшенной одеждой, ломали походы по тысячам верст, терпели голод от интендантских хищений — все вынесли русские воины. Все эти бедствия казались стихийными, неизбежными по военному времени, тяжесть их смягчалась сознанием того, что творится огромное общее дело, славой побед; разнообразием походной и бивачной жизни. В награду за все это, казалось бы, войско имело право рассчитывать на достойное его положение на родине: офицеры, что им будет предоставлено такое положение среди народа и общества, что они не будут чувствовать себя опричиной, нижние чины, — что им будет сокращен срок службы, что они избавятся от излишней муштры, от жестоких унизительных телесных наказаний. Ведь доказало же войско, что оно в полном смысле слова народное, что муштра и жестокости не нужны, так как «небитые» ополченцы и рекруты на деле показали себя не хуже старых солдат, прошедших весь тернистый путь многолетней муштры. Но впереди войско ожидало еще более тяжелое испытание.
Возвращение в Петербург гвардии произошло при тяжелом предзнаменовании. Мужик, попавший под ноги лошади императора в то время, как он впереди вступающей в Петербург гвардии салютовал императрице, был на глазах Императорской Фамилии избит палками полиции. Над возвращавшимся на родину войском пронесся призрак, как казалось, умершей и похороненной Гатчины. Якушкин в своих записках описывает, какое тяжелое впечатление произвело на офицеров, отвыкших за границей от подобных сцен, первое впечатление, полученное на родине. Зловещее предзнаменование оказалось правдивым. Гатчинский дух только казался покойником: скоро, слишком к сожалению, скоро доказал он свою жизнеспособность.
А. Кожевников
Парад на Дворцовой площади в присутствии имп. Александра I (Патерсона)
II. Вожди армии
С. П. Мельгунова
тдавая должное героизму и мужеству русского солдата, один из современников первых войн александровской эпохи, будущий декабрист Фонвизин, не мог не отметить в своих воспоминаниях, что русская армия уступала французской «в той восторженной пламенной храбрости в нападении, какой французы побеждали все европейские армии». Мы уже знаем причины этой «восторженной пламенной храбрости» революционных войск, объединявшей в одно и вождей и армию. Этих причин, конечно, не могло быть в русской армии, — армии старого порядка и крепостной муштровки. И если мы припомним внешние условия походов 1805–1807 гг., то еще с большим удивлением и в то же время уважением остановимся перед тем фактом, что даже на полях Аустерлица не померкла военная слава России. Русская армия стояла перед лучшей европейской армией, перед гениальным стратегом и полководцем, перед всеобщим победителем… Ей предстояло огромное испытание в сфере военной подготовки и личной доблести. И если личная доблесть с честью вышла из этого испытания, то первая оставила желать многого. Прежде всего было забыто «мудрое» правило, как выразился современник, что «войну надо начинать с брюха». Престарелый фельдмаршал Каменский, не найдя «ни боевых, ни съестных припасов, ни госпиталей» в отчаянии даже покинул армию — таким безотрадным казалось ему положение вещей. Интендантские хищения, о которых рассказывает декабрист кн. С. Г. Волконский, сам участник многих боевых действий, приводили к тому, что в армии отсутствовало продовольствие, люди ходили босыми и т. д.[13] «Солдаты Беннигсена всю зиму (1805–1806 гг.) питались сырым картофелем без соли; они шатались, как тени, без обуви, без приюта, слабели, заболевали и умирали с голода», вот картина, нарисованная современником (приписывается А. Ф. Воейкову «Русск. Арх.», 1868, стр. 1860). При таких условиях поддерживалась военная честь России… И все-таки армия сохранила мужество, как единогласно свидетельствуют очевидцы. Тем более могла она выдержать искус, когда уже приходилось сражаться не за чужие интересы, выдвинутые сложными мотивами международной политики, а более близкие, доступные пониманию каждого солдата, когда приходилось защищать родину от иноземного нашествия; когда развевалось идейное знамя, воодушевлявшее мужество каждого члена армии.
Личные страдания стушевывались перед общей задачей… А страдания были велики. Мемуаристы 1812 года останавливаются долго на описании ужасов, сопровождавших отступление голодной французской армии, когда даже трупы павших товарищей служили пищей; голодный француз с вороной послужил нескончаемой темой для изощрения остроумия патриотических карикатуристов и баснописцев. Но, к сожалению, здесь забывалось положение и русской армии, подчас пребывающей «без хлеба», на что так часто приходится жаловаться Кутузову (см., напр., письмо Шувалова Александру 31 июля 1812 г.). А иногда этот хлеб из «черного теста» и «рубленой соломы» был таков, что его не мог есть и голодный француз. (Воспоминания сержанта Бургоня. Изд. Суворина, 247). Не понятна ли причина того ужасающего мародерства в русской армии, в борьбе с которым уже под Смоленском (см., напр., воспоминания Жиркевича. «Русск. Ст.», 1874, авг., 647) был беспомощен Барклай и которое лишь усиливалось в дальнейшем при Кутузове? Сопоставим «пышность» в обиходе некоторых вождей русской армии — и тем разительнее получится картина. Какой, наконец, скорбью и полной беспомощностью веет от такого, напр., лаконического донесения полкового лекаря Красоткина по поводу положения транспорта раненых, отправленных из Калуги в Белев: «на многих рубашки или вовсе изорвались или чрезвычайно черны… не переменяя другой целый месяц рубашки, на которую гнойная материя, беспрестанно изливаясь, переменила даже вид оной»[14]. Отсюда развитие эпидемий, «ужасающая» убыль людей (напр., из ополчения по Тарусскому уезду из 1.015 человек вернулось лишь 85) и т. д. и т. д.[15] Таковы неисчислимые жертвы, принесенные русским солдатом в знаменательную эпоху на алтарь отечества.
При самых невероятных условиях существования дух армии был силен сознанием, что она исполняет свой долг перед родиной. И вовсе не нужны были те искусственные меры возбуждения ложного патриотизма, которые практиковали деятели 1812 г., подобные гр. Ростопчину. Всякая ложь во всех случаях служит только ко вреду.
Унтер-офицер Александровского Гусарского полка (1803 г.) (Из Висковатого)
У этой армии были и даровитые вожди, которые, по словам генерала В. И. Левенштерна, одного из пострадавших от клеветы современников, «без сомнения, могли быть поставлены наравне с лучшими генералами наполеоновской армии». Среди них мы встретим людей беззаветной личной храбрости, каким был, напр., Багратион, павший на Бородине. Но среди них не было одного — не было единодушия, той необходимой солидарности, отсутствие которой не может искупить ни личное геройство, ни личные боевые достоинства.
