Второе издание содержит меньше простых намеков и больше детально отделанных сцен. Прибавлены картины и реплики, рисующие ярче задний фон пьесы. Расширена сцена уличной схватки в начале пьесы, присоединены разговоры слуг и музыкантов. Кормилица сделалась еще словоохотливее и забавнее; остроумие Меркуцио брызжет причудливее и оригинальнее, старик Капулетти получил более резкую физиономию, а роль Лоренцо увеличилась вдвое. Вы чувствуете во всех прибавлениях, с какой заботливостью поэт подготовляет зрителя к тому, что должно совершиться, как добросовестно он мотивирует и устраивает почву для будущего; Шекспир прибавил, например, слова Лоренцо, обращенные к Ромео, когда он приходит в такой необузданный восторг (II, 6):
Мой юный сын, поверь, такая страстьКончается здесь горестью нередкоИ гибнет при начале самом счастья.Так жгучею своею лаской пламяВ мгновенье пожирает пылкий порох[4],
или его замечание по поводу легкой походки Джульетты:
Любовники пройдут по паутине,Что тянется по воздуху весной,И не споткнутся.
Шекспир прибавил далее (исключая, впрочем, первые 12 стихов) великолепную, увлекательную речь Лоренцо, когда он пытается образумить Ромео, готового в отчаянии лишить себя жизни (III, 3):
Идешь ты против неба и земли,А небо и земля в тебе самом.И потерять хотел ты их в мгновенье.Стыдись! Ведь ты срамишь любовь и разум,А ими ты так щедро наделен.
Прибавлены даже те эпизоды, где (IV, 1) Лоренцо говорит Джульетте так подробно о действии усыпительного порошка и о том, как ее будут хоронить; и, наконец, мастерская сцена (IV, 3), где Джульетта просыпается в страшном подземном помещении и старается с кубком в руке побороть свой страх.
Главное достоинство второй переработки заключается в том, что вместе с серьезностью молодых влюбленных возрастает и их душевная красота. Только во втором издании Джульетта обращается к Ромео со словами (П, 2):
О, нет границ для щедрости моей,И глубока любовь моя, как море!Чем больше я даю, тем больше яИмею, милый мой, и потомуИ та здесь, и другая беспредельна.
Только во втором издании описывается нетерпение Джульетты, ожидающей возвращения кормилицы с ответом от Ромео (II, 5). Только здесь встречаются следующие ответы:
О, если б страсть кипела в ней и кровьПо жилам бы струилась молодая,Она была проворна бы, как мяч.Но старики почти как мертвецы:И медленны всегда, и неподвижны,И бледны, как свинец.
В значительном монологе Джульетты (III, 2), поджидающей в первый раз поздним вечером Ромео, исполненной наивной прелести и захватывающей страсти (из этих крайностей состоит вообще ее нравственный облик), первоначальной редакции принадлежат только первые четыре стиха мифологического характера.
О кони огненогие, неситесьБыстрее к храму Феба! Если б вашимБыл Фаэтон возницей — он к закату бНаправил вас…
Все остальные стихи, в которых выразилось таким неподражаемым образом любовное томление молодой красавицы, Шекспир прибавил только, когда приступил к окончательной отделке своей трагедии:
О ночь, приют любви! Раскинь скорееСвой занавес, чтоб взор мимо ходящихНе видел ничего, и чтоб РомеоМог броситься в объятия мои…Иди же ночь… иди же… и внушиКак проиграть в игре мне этой сладкой,Устроенной союзом чистотыИ непорочности! Сокрой собоюК лицу мне приливающую кровь,Пока огонь любви его неробкойНе превратит мой стыд в законный долг…
Прибавлен также весь остальной разговор между Джульеттой и кормилицей, когда девушка узнает, к своему горю, весть о смерти Тибальта и об изгнании Ромео из Вероны. Именно в этом месте встречаются некоторые из самых сильных и самых смелых выражений, на которые Шекспир отважился для обрисовки страсти Джульетты:
Но слово есть… и это слово хужеЧем смерть сама Тибальта, я егоЗабыть могу, но скована им память…Изгнанник — он! Звук этот умерщвляетВдруг десять тысяч братьев…А коль беда одна уж не приходитИ любит посещать всегда сам-другЗачем же вслед за вестью о ТибальтеМне про отца, про мать иль про обоихНе принесла она печальной вести?Печаль была б страшна, но преходяща;Прибавить же за смертию Тибальта,Что осужден Ромео на изгнанье,Произнести то слово, — это значит,Отца и мать, Ромео и ДжульеттуВсех, всех убить.
Напротив, к первоначальной редакции относятся те далеко не целомудренные намеки и остроты, которыми Меркуцио открывает первую сцену второго действия и большинство тех реплик, в которых сквозит настоящая кончеттомания. Насколько вкус Шекспира еще не установился во время второй переработки, видно из того, что он не только сохранил все эти реплики, но прибавил к ним еще несколько столь же манерных.
Если Ромео обращался в первоначальном тексте к любви со следующими словами (I, 1):
Легкость тяжелая, серьезное тщеславье!Прекрасных образов ужасный хаос!Свинцовый пух, блестящий ясный дым,Холодный пыл, здоровие больное… —
то подобные фразы так мало шокировали слух Шекспира, что он вложил во втором издании совершенно аналогичные восклицания в уста Джульетты (III, 2):
Тиран, злой духПод ангельской личиной! Ворон в белыхИ чистых перьях голубя! ЯгненокС ненасытимой алчностью волка!
Уже в первоначальном очерке пьесы Ромео произносит следующую жалостно-выспренную тираду (I, 2):
О, если глаз моих очарованьеЕй изменить способно, пусть в огоньВсе слезы их внезапно обратятся,И пусть они — отступники любвиОт этих слез не высыхают вечноИ будут сожжены за ложь свою.
Уже там мы встречаем варварски длинную и чудовищную по своему безвкусию реплику Ромео, завидующего мухам, которые целуют ручку Джульетты (III, 3):
…Даже мухиИ те в сто раз имеют больше правЧем он: они всегда свободно могутВладеть ее прекрасной, белой ручкой,И всех лишен восторгов тех Ромео…Они для мух — и мухи все свободны,Ромео лишь изгнанник!
Однако при переработке Шекспир нашел нужным прибавить еще следующие манерно-искусственные стихи по поводу все тех же счастливых мух:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
