— Джеймсон? Этот проспиртованный гомункулус? Ты разве не помнишь, что он сорвал мне ланч с мисс Перкинс, когда она была в Пекине?
— Помню, но сегодня он действительно уезжает. И я слышал, у него какие-то дела с мистером Рэгсдейлом, так что он в любом случае заглянет к ним.
Моррисон скорчил гримасу:
— О, почему бы нет? В конце концов, он мой должник.
Глава, в которой мисс Перкинс утешает нашего героя письмом, а Джеймсон выступает с неприлично хвастливым заявлением
«Эрнест, милый…
Простишь ли ты меня за то, что не спустилась к тебе в тот день? Я была в жутком состоянии. Боялась напугать тебя своим внешним видом. Как же мне хотелось пообедать с тобой или просто встретиться, пока ты был в городе. Из рассказа миссис Р. я поняла, что в тот вечер ты был душой компании! Мистер Джеймсон любезно передал мне твое последнее письмо, которое я бережно храню вместе со всеми остальными письмами, которые ты послал по почте… К сожалению, я не сильна в эпистолярном жанре и боюсь, ты осудишь меня за каллиграфию. Чистописание никогда мне не давалось. Однажды письмо, которое я отправила папе в Вашингтон (ты помнишь, что он сенатор), дошло до него только через несколько месяцев, потому что никто не мог разобрать почерк на конверте! Представляешь, что на это сказал мой папа.
Как бы то ни было, сейчас мне намного лучше, и я бы очень хотела увидеть тебя…»
Милая, дорогая девочка… Моррисон дважды перечитал письмо, вдыхая аромат духов, который еще хранила бумага, прижал его к сердцу.
— Ты в порядке, старина? — раздался за дверью библиотеки голос К. Д. Джеймсона.
Моррисон напрягся:
— Да, да, просто… дописываю телеграмму. — Как удалось этому старому кривоногому алкоголику пробраться сюда без доклада? Моррисон поспешно сунул письмо Мэйзи в стопку бумаг на своем столе и поднялся поприветствовать гостя. — Кстати, спасибо, что доставил мое письмо мисс Перкинс.
Джеймсон, расплывшись в масленой улыбке, тяжело плюхнулся в любимое кресло Моррисона.
— Для меня это было удовольствие, — небрежно бросил он. — Самолично вручил его молодой леди вчера утром.
Превозмогая отвращение к этому человеку и в надежде вытянуть из него побольше новостей о Мэй, Моррисон пригласил Джеймсона остаться на обед:
— Дюма тоже будет, он как раз в городе.
— Отлично.
Куан вкатил сервировочный столик с бокалами и хорошим шерри. Джеймсон тотчас потянулся к выпивке.
— Я тут слышал любопытную сплетню, — сказал Джеймсон, осушив первый бокал и тут же наливая следующий.
— Выкладывай, — сказал Моррисон, ревностно поглядывая на графин с шерри.
— Говорят… — Джеймсон поколебался и оглядел комнату своими слезящимися глазками, будто опасаясь, что шпионы императорского двора могут прятаться за стеллажами или заглядывать в высокое зарешеченное окно. Он понизил голос: — Говорят, что ее любимый евнух, тот самый Джон Браун, как его называют…
— Ли Ляньин.
— Да, Ли Лянь… так вот этот Ли вовсе не евнух!
— Может, поэтому он и ходит в фаворитах, — спокойно отреагировал Моррисон. — Просто он сохранил свое «достоинство» при себе, а не в банке, как остальные. Во всяком случае, он единственный евнух, который не впадает в истерику при виде чайной чашки с отбитой ручкой или бесхвостой собаки.
Хохот Джеймсона сопровождался хриплым извержением кашля, он постучал себя по грудной клетке. Затем, успокоившись, глубоко задумался. На его чувственных губах заиграла улыбка. Он вдруг подался вперед, и кресло под ним угрожающе заскрипело. В глазах зажглись заговорщические искорки.
— Я должен поблагодарить тебя. — Джеймсон ухмыльнулся — Ты оказал мне огромную услугу, когда попросил доставить мисс Перкинс то письмо. Я был вознагражден незабываемым зрелищем.
Интуиция подсказывала Моррисону, что не стоит ждать приятных новостей. Неужели Джеймсон застал ее с еще одним воздыхателем? Это встревожило Моррисона, и он тотчас принял решение вернуться в Тяньцзинь как можно скорее.
— Ну, что это было, говори, не томи!
Джеймсон ответил не сразу. Покрякивая от удовольствия, он Медленно выбрался из кресла. Подняв чехол для защиты от пыли на одной из книжных полок, он принялся перебирать древние памфлеты западнокитайской епархии. Хлопья пыли взвились в воздух и повисли мутным облачком.
— Поаккуратней, — рявкнул Моррисон. Как бы он ни относился к миссионерам, но их публикациями очень дорожил. — Это очень хрупкие страницы, и они могут…
— Держи себя в руках, старина. — Джеймсон вернул чехол на место. И усмехнулся, обнажив пожелтевшие от никотина вставные зубы. — Мисс Перкинс производит впечатление нимфомании. Ты не находишь?
Моррисон вспыхнул от удивления и ярости:
— Ты порочишь честь мисс Перкинс!
Джеймсон рассмеялся:
— У мисс Перкинс чести столько же, сколько у императрицы Цыси.
— Сэр!
— Шшш… Единственное, что спасает эту девушку от психлечебницы и отрезания клитора, это невообразимое богатство и влиятельность ее дражайшего папеньки.
— Да как ты смеешь! — Моррисон вскочил со стула. Будь у него под рукой перчатка, он бы швырнул ее в лицо этому негодяю.
Неотесанный наглый лжец! Злобный алкоголик!
— Послушай меня, старина. — Джеймсон успокаивающим жестом вернул его на место. — Не тебе читать мне мораль. К тому же мы и прежде делили с тобой женщин. Разве имя Анны Буллард из Шанхая, Уотер-Тауэр, 52, тебе ни о чем не говорит?
— Еще как, — огрызнулся Моррисон. — Визгливый смех, сифилис, шампанское по пять долларов за бутылку. Но это к делу не относится!
— Мой дорогой Моррисон, нет нужды маскироваться. Мисс Перкинс сама мне рассказала, что между вами было.
— Она говорила обо мне? Я тебе не верю.
Джеймсон гнусно хихикнул:
— Название «Шаньхайгуань» тебе знакомо?
— Да. — Моррисон был вне себя. — Это место, где Великая стена упирается в море.
— Ты истинный джентльмен, Джордж Эрнест, — сказал Джеймсон, отвесив низкий поклон и едва не рухнув при этом. — Боюсь, мне до тебя не дотянуться. Лично я, когда иду по улицам, не могу удержаться от того, чтобы не напевать вслух ее имя. И лишь потому, что бедняжка еще не совсем оправилась от гриппа, я поддался на уговоры и вернулся в Пекин.
— В самом деле?
Джеймсон был отъявленным лжецом и запойным пьяницей. Наверняка он услышал сплетни от кого-то из постояльцев отеля в Шаньхайгуане, кто видел, как Моррисон разгуливал с ней в ту ночь. Моррисон пытался убедить себя, что все это не более чем плохая шутка. Других объяснений и быть не могло, во всяком случае правдоподобных. Моррисон уже жалел о том, что пригласил на обед этого старого развратника.
