Вошел Куан и доложил, что полковник Дюма скоро будет, а он отправляется за покупками в «Кьерлуффс», так что в его отсутствие прислуживать остается Ю-ти. Не будет ли у хозяина каких-либо поручений?
Избавить меня от этого олуха.
— Нет, спасибо, Куан.
Когда Джеймсон вновь протянул свою лапищу к книжным полкам, Моррисон, преодолев неприязнь, положил руку на плечо гостя, приглашая его выйти из библиотеки и проследовать через двор в гостиную. Там Джеймсон тотчас приметил изысканное нэцке из слоновой кости, украшение для пояса, и принялся поигрывать им. Стиснув зубы, Моррисон с трудом усадил его в кресло.
Ю-ти внесла поднос с шерри. Она нерешительно остановилась в дверях.
— Lai, lai. Входи.
Джеймсон поманил девушку пальцем. Она покраснела, как будто се ударили по щеке. В глазах ее вспыхнуло, как показалось Моррисону, нечто похожее на вызов.
Послав Ю-ти извиняющийся взгляд, Моррисон вытянул руку. Ладонью вниз и сжал пальцы:
— Джеймсон, неужели за столько лет пребывания в стране ты до сих пор не усвоил, что в Китае только собаку подзывают пальцем?
— Неужели? Разрази меня гром. Теперь мне многое становится понятным. — Джеймсон хихикнул.
— Входи, — подбодрил Моррисон все еще настороженную Ю-ти. — Lai. — Жестом он распорядился поставить поднос на стол.
Приблизившись к ним, она задержала дыхание. Моррисон знал, что для многих китайцев лаоваи, как они называли иностранцев, дурно пахли мясом и коровьим молоком. Впрочем, Джеймсон даже для западных носов не был благоухающим. Не дыша и опустив глаза, Ю-ти поставила поднос на стол, как приказал хозяин.
Джеймсон бросил на нее плотоядный взгляд:
— Говоришь по-английски?
— Ни слова, — ответил за нее Моррисон, задаваясь вопросом, так ли это на самом деле. Он никогда не интересовался.
— Милашка, не правда ли? — заметил Джеймсон. — Берти Ленокс Симпсон говорит, что местные женщины исключительно ласковы в постели.
Ю-ти зарделась, хотя Моррисон не мог сказать с уверенностью, от природной скромности или от комплимента.
— Хорошо, tsou, tsou, — сказал Моррисон, отсылая ее.
Согнувшись в поклоне, она покинула гостиную и поспешила обратно на кухню.
— Берти говорит, что, раз попробовав китаянку, уже никогда не вернешься к западным женщинам, которые либо видят в блуде великую жертву, либо ведут себя как бесстыжие шлюхи. Что, разумеется, возвращает нас к разговору о…
— Берти — сифилитический болван, — рявкнул Моррисон, обрывая Джеймсона на полуслове. — К тому же он бессовестно врет, потому что возвращался к леди Бредон бессчетное количество раз.
— Интересный персонаж этот Берти. Говорит на пяти языках, имитирует крики пекинских погонщиков мулов, написал довольно забавные мемуары об осаде. Кажется, они хорошо продавались.
Чтиво для идиотов, подумал Моррисон. Он слышал, что некоторые читатели действительно предпочли поверхностный рассказ Берти о недавних событиях тому, что написал сам Моррисон. Его раздражение устремилось в направлении Берти Ленокса и Симпсона, прежде чем вернулось к первоисточнику.
— Как бы то ни было, — сказал он, красноречиво взглянув на Джеймсона, — мне совершенно все равно, что вытворяет этот Берти. Но я искренне симпатизирую леди Бредон и полагаю что в постели она куда искуснее, чем Берти, у которого пузо идет впереди носа.
— Я все слышал. — В дверях показался Дюма, одной рукой похлопывающий себя по животу. — Отныне буду стараться заходить бочком. Привет, Джеймсон. — Судя по голосу, он был несколько удивлен присутствием Джеймсона в гостиной Моррисона, но пожал ему руку с таким видом, будто их встречи случались каждый день.
— Какие новости, Дюма? — спросил Моррисон, с облегчением восприняв появление друга.
— Сегодня за ланчем встречался с японским военным атташе Камеи. Похоже, русский министр упорно пытается убедить китайцев помочь России в войне против японцев в Маньчжурии.
— Естественно, Камеи настаивает на том, чтобы китайцы сохраняли нейтралитет в этом конфликте.
— Задача не из легких, не кажется ли тебе, учитывая, что воюют на китайской земле? — вмешался Джеймсон.
Друзья переглянулись и уставились на него.
— Сами посудите, — продолжил Джеймсон. — В последний род, когда японцы вторглись в Маньчжурию — сколько там… девять лет тому назад, во время китайско-японской войны, — они в одном Порт-Артуре уничтожили тысячи китайских граждан. Целые города сровняли с землей. Горы сожженных трупов. Неудивительно, что, хотя по Симоносекскому договору Ляодунский полуостров отошел к Японии, китайцы с радостью впустили туда русских.
— Прямое нарушение естественного права, — отрезал Моррисон, для убедительности хлопнув по столу рукой. — Китайцы позволили русским взять Порт-Артур только потому, что русские помогли им выплатить военные репарации в пользу Японии.
Джеймсон пожал плечами:
— Согласен. Я просто хочу сказать, что китайцев вряд ли обрадует перспектива вновь увидеть в Маньчжурии японские войска. Вот и все. Но я не критикую войну. У меня есть свой интерес в маньчжурских рудниках, и мне очень хочется его защитить.
Моррисон как раз обдумывал, чем ответить Джеймсону, когда Куан, уже вернувшийся с покупками, дал звонок к обеду.
Стол у Моррисона нельзя было назвать самым модным и изысканным в Пекине, но именно в этот вечер он выглядел вполне достойно. Свечи в высоких серебряных канделябрах отбрасывали теплый свет на скатерть из камчатного полотна. С торца в скромной вазе торчали ветви цветущей сакуры, середину стола занимало ярусное блюдо с цукатами и сухофруктами.
С супом мужчины выпили еще немного шерри, а к рыбе подали рейнвейн. Они усердно поглощали баранину с жареным картофелем и пивом, рис и карри с ветчиной, жидкий заварной крем, сыр и салат, хлеб и сливочное масло, пили портвейн. Куан только успевал подносить блюда. Но Моррисон исходил желчью. Еда, как хороша она ни была, лишь усугубила расстройство желудка. Он почти не участвовал в беседе, в то время как Джеймсон без умолку болтал о золотоносных рудниках в Джехоле и сыпал фальшивыми новостями из Запретного города. Он покивал с преувеличенным энтузиазмом, когда Дюма сообщил о том, что русская армия испытывает трудности с поставками провизии и оружия.
Мужчины только приступили к ликерам, когда Моррисон, не в силах больше сдерживаться, повернулся к Дюма и объявил:
— А наш Джеймсон-то влюбился.
— Да ты что? — изумился Дюма. — И кто же эта счастливица?
— Мисс Мэй Перкинс, — с готовностью ответил хозяин дома.
— О, в самом деле? — жизнерадостно воскликнул Дюма. Суда по тому, как вздернулись его брови, он сильно сомневался в шансах Джеймсона.
